Монголия и амдо и мертвый город хара-хото > ЗАПАДНЫЙ КИТАЙ и МОНГОЛИЯ > ВТОРИЧНОЕ ПОСЕЩЕНИЕ ХАРА-ХОТО 
Новое посещение «Мёртвого города». — Бивак экспедиции. — Планомерное ведение раскопок. — Заметки о погоде. — Удручающе-мертвенная обстановка. — Потайное молите типе помещение. — Открытие
«знаменитого» субургана; его ценнейшее содержание: книги, образа,
статуи, статуэтки и многое другое. ~ Дальнейшая участь археологических
сокровищ экспедиции. — Памятники монгольской письменности. —- Отрывок персидской рукописи книги «Семи мудрецов».— С. Ф. Ольденбург: «Материалы по буддийской иконографии Хара-хото». Весь
пустынный путь от Дын-юань-ина до Хара-хото — всего пятьсот пятьдесят
вёрст, экспедиция осилила в девятнадцать дней, нигде не останавливаясь
на днёвку и нигде не отдыхая.
На
этот раз наш бивак устроился не в центре исторических стен города, как
прежде, а несколько ближе к его северо-западному углу, под-л-е развалин
большой фанзы. Во время нашего отсутствия никто моего детища не
навещал: развалины были в том же положении, в каком мы их
оставили . Нетронутыми оказались и те предметы, извлечённые нами
из-под обломков и мусора, которые мы оставили, как лишние.
Рассчитывая
провести за раскопками около месяца, я возобновил приятельские
отношения с торгоут-бэйлэ, попрежнему жившим на Эцзин-голе в двадцати с
лишком верстах от Хара-хото, заручился его содействием по найму
рабочих-землекопов, а также подрядил торгоутов •ежедневно доставлять
нам с Эцзин-гола воду и баранов. Повышенная физическая деятельность,
увеличение количества ртов в два-три раза требовали того и другого
весьма много.
Мёртвый
город ожил: задвигались люди, застучали инструменты, по воздуху
полетела пыль. Ежедневно в полдень к нам приходил караван из ослов с
водой и продовольствием с долины Эцзин-гола и приво
зил нам новости. Порою проведывал нас кто-либо из чиновников торгоут-бэйлэского управления, чтобы в свою очередь знать, как поживают на развалинах русские.
Хотелось
и о себе дать знать что-нибудь близким и далёким друзьям и общественным
учреждениям. Из Хара-хото я решил отправить послед
нюю большую почту с отчётом в Географическое общество и частными письмами в Ургу и Россию.
Не только мои спутники, но и туземные рабочие вскоре прониклись интересом к раскопкам. Мы только и говорили, что о Хара-хото: вече
ром
— о том, что найдено в течение истекшего дня, утром — что можем найти.
Попрежнему мы просыпались с зарёй и в сравнительной прохладе
вели свои работы; днём отдыхали, а то и пуще томились от изнуритель
ного жара, так как в тени воздух нагревался до 37° с лишком, а земная поверхность накалялась солнцем свыше 60° С.
Особенно
страдал от духоты мой и без того слабый здоровьем фельдфебель Иванов,
который после несчастного случая — тяжкого падения с верблюда —
чувствовал себя всё время очень неважно и даже внуш.ал серьёзные
опасения за его жизнь. Пыль и песок, поднимаемые горячим ветром, положительно изнуряли всех.
За всё почти месячное время пребывание наше на развалинах пу
стынного города прошёл только один раз сильный дождь, хорошо смочивший
землю и встряхнувший застоявшийся воздух оглушительными ударами
грома... Маленькие дожди перепадали изредка, им обыкновенно
предшествовала северо-западная или юго-западная буря, приносившая
вместе с несколькими каплями влаги жёлтые облака пыли, из-за которых
темносиние дождевые тучи казались грязно-серого цвета.
Приближениетакого урагана всегда заметно издали по грозному облаку,
несущемуся с далёкого горизонта и сокрушающему всё на своём пути.
Сначала по пустыне пробегает вихрь, потом мощным порывом ветра срывается
с земли верхний слой почвы и начинает кружиться в воздухе. Юрга
пригибается к земле, её решётчатый остов хрустит, словно кости живого
существа, а палатка, надувшаяся как парус, стремится улететь в
пространство; обычно собравшиеся на биваке монголы издают неистовые
вопли, теряющиеся в шуме бури, и вцепившись, что называется, руками и
ногами в полотно своего жилища, стремятся спасти его от нападения
бога-ветра... Это, конечно, удается далеко не всегда.
После
такого бурного состояния атмосферы дали быстро проясняются, t°
несколько понижается и странники могут спокойно заняться уборкой своих
помещений. Всюду пыль и песок; ни к чему нельзя притронуться, чтобы не
запачкать потрескавшиеся от зноя руки. До того времени влажная от
испарины одежда просыхает и покрывается твердой коркой соли и мелких
частиц песка... Чувствуешь себя усталым и разбитым. Серая безжизненная
окрестность усиливает неприятное тяжелое впечатление.
Я
всегда радовался при появлении на нашем биваке двух черноухих коршунов
(Milvus melanotis), подбиравших отбросы. Эти птицы со всеми нами скоро
освоились и смело усаживались в нашем близком соседстве, чуть не
выпрашивая подачек. К этому приучили их мои спутники, бросавшие птицам
в воздух куски мяса, которые коршуны искусно
схватывали. Не любила птиц и постоянно ссорилась с ними наша экспедиционная собака «Лянга», — неизменная спутница и друг каравана
почти всего нашего путешествия. Эти живые существа — птицы и собака — только и оживляли, только и развлекали наше монотонное житьё
в Хара-хото, в особенности в течение первой недели, когда результат
раскопок был только непосредственно при большой затрате физического труда.
Самые раскопки производились по заранее составленному плану: монгольская партия рабочих под присмотром моего спутника-бурята систематически исследовала развалины фанз на протяжении немногих улиц Хара-хото, а иногда пыталась рыть глубокие колодцы в указанных мною местах, русская же партия, помимо раскопок внутри города, производила изыскания и вне харахотоских стен, в близком и далёком расстояниях.
Как
прежде, так и теперь попадались предметы домашнего обихода, предметы
скромной роскоши, культа, а также письмена, бумаги, металлические и
бумажные денежные знаки и пр.. Ассигнации мы нашли в развалинах
торгового помещения.
Идёшь,
бывало, медленно по тихим вымершим улицам и смотришь в землю, покрытую
мелкой галькой точно узорчатым полом. В глазах пестрит и всё сливается
в одну серую массу; поднимешь глаза вверх, окинешь взглядом окрестность
и вновь идешь, медленно переставляя ноги; вот блеснул интересный
черепок, вот бусынка, вот монета, а там дальше — что-то зелёное,
какой-то нефритовый предмет... Осторожно откапываешь руками находку и
долго любуешься её оригинальными гранями и странной незнакомой
формой... Всякая новая вещица, появившаяся на свет из песчаных недр,
вызывает в человеке необыкновенную радость и возбуждает у прочих
спутников желание вести раскопки особенно интенсивно.
В
этот же период, между прочим, мы натолкнулись на интересное потайное
молитвенное помещение, устроенное на северной стене крепости, над
третьей с запада фланкирующей башней. По удалении обвалившегося
потолка и другого обломочного материала представилась следующая
картина: против входа в храмик — полуразвалившийся престол, основания бурханов; на уцелевшей нижней части стенки виднеются фрески с изображением святых и двуголового зелёного попугая 2.
Однообразные,
скромные находки стали, наконец, наскучивать нам; энергия ослабевала.
Между тем, рекогносцировки для нахождения и сосредоточивания новых
раскопок производились, результатом чего и был поставлен на очередь
субурган, расположенный вне крепости и отстоящий от западной стены её в
четверти версты, на правом берегу сухого русла.
Вот этот-то «знаменитый» субурган и поглотил затем всё наше внимаьгие и время. Он подарил экспедиции большое собрание, целую библиотеку
книг, свитков, рукописей, множество, до трехсот, образцов буддийской
иконописи, исполненной на холсте, на тонкой шелковой материи и на
бумаге. Среди массы книг и образцов живописи, лежавших
в субургане в беспорядке, попадались очень интересные металлические к деревянные,
высокой и низкой культуры, статуи, клише, модели субур-ганов и многое
другое. Особенно великолепен образ-гобелен, как образчик превосходного
ткацкого искусства. Ценность находок ещё более увеличивается, благодаря
редкой сохранности их в крайне сухом климате. Действительно,
большинство книг и рукописей, равно и иконопись, поражают своею
свежестью, после того как они пролежали в земле несколько веков. Хорошо
сохранились не только листы книг, но и бумажные или шелковые,
преимущественно синего цвета, обложки.
Сколько
интереса и своеобразной радости вызывалось при взгляде на тот или
другой образ, только что извлечённый из субургана, на ту или иную книгу
или на отдельную из найденных статуэток, в особенности бронзовых или
золочёных... Таких счастливых минут я никогда не забуду, как не забуду
в отдельности сильного впечатления, произведенного на меня и на моих
спутников двумя образами китайского письма на сетчатой материи.
Когда
мы раскрыли эти образа, перед нами предстали дивные изображения
сидящих фигур, утопавших в нежно-голубом и нежно-розовом сиянии. От
буддийских святынь веяло чем-то живым, выразительным, целым; мы долго
не могли оторваться от созерцания их — так неподражаемо хороши они
были... Но стоило только поднять одну из сторон того или другого
полотна, как большая часть краски тотчас отделилась, а вместе с нею,
как легкий призрак, исчезло все обаяние и от прежней красоты осталось
лишь слабое (воспоминание...
Вместе
со всем отмеченным богатством в субургане было похоронено, вероятно,
духовное лицо, костяк которого покоился в сидячем положении несколько
выше пьедестала у северной стены надгробия. Череп от этого скелета был
приобщён к нашим коллекциям ...
Всё
богатство, собранное в знаменитом субургане: книги, образа, статуи и
другие предметы, повторяю, лежало в крайнем беспорядке. Еще в нижней
части хранилища намечалась некоторая система.- часть глиняных статуй
была размещена на одной высоте лицами внутрь, наподобие лам,
отправляющих богослужение перед большими рукописными листами письма
си-ся, сотнями наложенными один на другой.
Чем
выше, тем хаотичнее группировалось богатство субургана; книги лежали
кипами и в одиночку, плотно прижатые друг к другу или к образам,
свернутым в отдельности на деревянных валиках. И книги, и образа были
сложены в самых разнообрзных положениях, как равно и статуи,
заключённые между ними. Только в основании субургана было отмечено
несколько книг, тщательно завёрнутых в шелковые ткани.
Там же преимущественно хранились и бронзовые статуэтки, и клише, и ксилографические доски, и модели субурганов.
Вообще
говоря, «знаменитый» субурган дал почти всё, в особенности в отделе
книг и образов, чем обогатилась экспедиция, и положительно всё, что
послужило основанием академику С. Ф. Ольденбургу для его труда
«Материалы по буддийской иконографии Хара-хото». Еще не приведен в
известность полностью перечень книг, рукописей и образов, однако без
преувеличения можно сказать, что книг, свитков и отдельных
рукописей—свыше двух тысяч томов или экземпляров; что же касается икон, то количество последних доходит, как указано выше, до трёхсот номеров.
Самый субурган поднимался над поверхностью земли до четырёх-пяти сажен [8—10 м] и
состоял из пьедестала, уступной середины и конического,
полуразрушенного временем или любопытством человека, верха. В основании
центра пьедестала был вертикально укреплён деревянный шест без какого
бы то ни было украшения на вершине.
Отдавая
все свои силы и время на подробное исследование столицы тангутского
царства, я не переставал интересоваться ближайшими окрестностями
Мёртвого города, где по слухам были еще развалины «Боро-хото» (см.
схем. чертеж к стр. 74). С этой целью мой спутник Гамбо Бадмажапов с
двумя монголами совершил поездку на северо-восток и привёз кое-какие
дополнительные данные о жизни туземцев в пустыне Гоби. Оказывается, что
в те отдалённые времена, когда Хара-хото, вытянувшись широким
приветливым оазисом вдоль берегов Эцзин-гола протекавшего еще дальше на
северо-восток, жил полной жизнью, не менее его процветало и селение
Боро-хото, расположенное на левом берегу старого русла Эцзин-гола, в
двадцативёрстном расстоянии к северо-востоку от Хара-хото.
Пользуясь
случаем всякой встречи с туземцами, мы постоянно вели с ними беседы о
Хара-хото, о том, конечно, не был ли кто-нибудь на развалинах раньше
нашего посещения Мёртвого города, или не нашёл ли кто что-либо очень
интересное и т. д. По этому поводу мне приходилось слышать массу
всевозможных рассказов, но более существенных мало и они заключаются в
следующем:
Прежде
всего, невежественные, суеверные эцзинголски© торгоуты из боязни
харахотоских духов и их навождений стараются никогда туда не
заглядывать, в особенности в одиночку или тем более с целью
производить какие бы то ни было раскопки. «Правда, говорили торгоуты,
среди нас бывали смельчаки, которые собирались компанией, рыли землю в
Хара-хото и кое-что находили... Попадались бронзово-золоченые
статуэтки, слитки серебра и немногое другое. Но вот однажды —
порядочно лет тому назад, одна смелая и счастливая старуха нашла там
три нитки крупных жемчугов. Подробности этого интересного события
таковы.
«В
компании с своими сыновьями старуха искала без вести пропавших
лошадей; ее застигла буря, спасаясь от которой торгоуты неожиданно для
себя натолкнулись на стены Хара-хото и под защитой их провели холодную
ночь. Наутро стихло, но прежде, чем отправиться восвояси — на
Эцзин-гол, торгоуты захотели побродить по вымершему городу. Таким
образом, следуя среди развалин, старуха увидела открыто лежащие и ярко
блестевшие серебристы!© бусы2. Полюбовавшись ими, она повесила украшение себе на шею.
По
приезде на Эцзин-гол все торгоуты были тотчас осведомлены о случившемся
и все приходили поглядеть на интересную находку. Один из торгоутов
сумел даже распознать настоящую ценность бус и предупредил
счастливицу, чтобы она зря с ними не расставалась.
Тем
временем к торгоутам прибыл обычный китайский караван с массою разных
товаров. Торгоуты не замедлили рассказать китайцам о таком происшествии
— о находке старухою жемчугов. Вначале для видимости алчные торгаши
браковали бусы, но торгоутка стояла на своём... В конце-концов, китайцы
заплатили за жемчуга содержимым всего своего каравана.
Советник-тор
гоут был щедро награждён старухой, которая на радости не преминула
наделить каждого из своих собратьев тем или иным предметом из
вырученного за драгоценную находку»...
...Собрав
материал «знаменитого» субургана, который несомненно прольёт новый свет
не только на историческое прошлое тангутской столицы и ее обитателей,
но и на многое другое, и тщательно обследовав все улицы и здания
Хара-хото, мы начали собираться в дорогу. Наш караван вырос до больших
размеров и внушал опасение за целость доставки его на родину.
Осенью
1909 года вое научные труды Монголо-Сычуанской экспедиции, все ее
коллекции в виде большого транспорта были благополучно доставлены в С.
Петербург, в собственное, только что отстроенное помещение
Географического общества, которое в начале следующего 1910 года и
выставило весь научный материал экспедиции для обозрения публики .
Вскоре
затем коллекции Хара-хото поступили большей своей частью в
Этнографический отдел Русского музея, а меньшей — книги, свитки,
рукописи — в Азиатский музей Российской Академии наук.
Между прочим, о памятниках монгольской письменности из Хара-хото В. Л. Котвич говорит следующее:
«После
разгрома, учиненного Чингис-ханом в 1226—1227 гг., тангуты или си-ся
вошли в состав образованной монголами державы. Несмотря на этот
разгром, национальная культурная жизнь страны не угасла, о чём
свидетельствует обширная тангутская литература с её своеобразной
письменностью, но к влияниям, которым тангуты до тех пор подвергались
(преимущественно со стороны Китая и Тибета), прибавилось еще новое —
монгольское. Это последнее влияние не ограничивалось пределами
политических взаимоотношений, и об его характере можно до некоторой
степени судить по тем монгольским документам, которые были найдены в
Хара-хото Монголо-Сычуанской экспедицией под руководством П. К. Козлова.
«Документы
эти не имеют точных дат, но палеографические их особенности и тот
факт, что они были найдены вместе с ассигнациями, выпускавшимися
монголами в Китае, дают основание отнести указанные памятники ко
времени мирового господства монголов, т. е. до 1368 г. Таким образом,
благодаря находке П. К. Козлова, мы получили важнее приращение к очень
немногочисленным подлинным памятникам монгольской письменности этого
времени. До сих пор подобные памятники были нам известны (по своему
происхождению или месту нахождения) из Золотой Орды, Персии, Восточного
Туркестана, Сибири, Собственно Китая и Северной Монголии; имелись
монеты, чеканившиеся с монгольскими легендами в Золотой Орде, Персии к
Грузии. Теперь к этому перечню нужно прибавить и новый район — страну
тактутов.
«Общее
число найденных в Хара-хото монгольских документов исчерпывается 17
номерами; среди них мы имеем около десятка небольших фрагментов, одну
маленькую рукописную книжку в 34 листа (14X5,7
см), остальные — документы в 10—12 строк. При незначительности по
объёму этой коллекции она оказалась довольно разнообразной по своему
содержанию.
«Упомянутая
книжка служила пособием для гаданий, особенно при определении
счастливых и несчастных дней; составлена по китайским образцам,
употребляющимся в Китае и доныне. Владелец этой книжки, повидимому,
обладал знанием китайского языка, так как в ней повсюду встречаются
китайские слова, переданные китайскими иероглифами или монгольскими
буквами, а в конце даже помещены целые рецепты на китайском языке для
приготовления лекарств от болезней, которыми страдают лошади. Для
монгола-скотовода эти рецепты, повидимому, представляли особый интерес
и потому были записаны в гадательную книжку, находившуюся в постоянном
употреблении, как об этом говорит ее изношенный вид.
«Один
фрагмент в 14 строк носит дидактический характер и, насколько можно
заключить по разобраной части, представляет собою отрывок из поучений
Чингис-хана. Подобные поучения сохранились у монгольских племен в
различающихся между собою редакциях и доныне; судя по этому документу,
они были записаны монголами рано и могли наряду с устными преданиями
послужить известному персидскому историку начала XIV века Рашид-эддину
источником для тех чингисов-ских наставлений, которые помещены в его
труде о монголах. На фрагменте, повидимому, имелось и имя Чингис-хана,
но это место текста, к сожалению, повреждено й сохранилась только
верхняя часть слова «Чин», вынесенная на надлежащую высоту над
вертикальными строками текста, согласно требованиям официального
этикета, заимствованного у китайцев. Зато полностью сохранилось имя
известного сподвижника Чингисхана, Богорчу (у Рашид-эддина
Бурджи-ноян), к которому, видимо, и обращена сохранившаяся часть
поучения. В ней мы имеем обычную в монгольских поэтических
произведениях аллитерацию, и потому данная редакция уже представляет
собою эпическую обработку слов Чингисхана. Соответствующей части в
других известных редакциях поучений не имеется.
«На
оборотной стороне того же фрагмента имеется пять строк печатного
текста (15-я страница главы III) юридического содержания, по-видимому,
положения о функциях какого-то учреждения, с китайской терминологией.
«Большая
часть документов — деловая переписка.- письма с поднесением подарков,
жалоба по случаю похищения лошади, два долговых акта о получении взаймы
пшеницы с именами, печатями («знаменами») должников, поручителя и
свидетелей; оба последних документа написаны по одной трафаретной
форме, которая принята в уйгурских долговых расписках, найденных в
Восточном Туркестане, и, очевидно, была заимствована монголами вместе
с письмом у уйгуров (77). Помимо чисто бытовых подробностей,
эти документы дают нам некоторое количество имён, из коих часть,
вероятно, принадлежала тангутам. Так как тан-гутская письменность
остается всё ещё не разобранной, а китайские исторические сочинения и
памятники передают собственные названия в очень искажённой форме, то
монгольское изображение может бросить свет
на
характер тангутского языка и во всяком случае дать эти имена, несмотря
на все несовершенства монгольского алфавита, в наиболее близкой к
действительной форме. Приводим некоторые из этих имён (с возможными
вариантами в чтении): Чонсоно (Цонсоно), Саса (Каса), Иси намбу (Иши
намбо), Намбу (Амбо), Сут ши (Кут ши), Чан сунан (Цан кунан), Су
сарамбат (Соо сарамба),Син кули; возможно, что не-все эти имена
принадлежали тангутам.
«Найденные
в Хара-хото монгольские документы написаны так называемым уйгурским
письмом, причем в них имеются те же особенности, которые присущи
памятникам того же, примерно, времени, дошедшим до нас от уйгуров. Это
лишний раз указывает на то, что монголы, усваивая себе уйгурский
алфавит, первоначально не внесли в него никаких изменений и те отличия,
которые представляет современное монгольское письмо, явились в более
позднюю эпоху.
«Особенно,
однако, любопытно было встретить среди харахотоских документов два
небольших фрагмента печатных (ксилографических) изданий. До недавнего
времени нам не было известно монгольских ксилографов ранее половины
XVII в. Только в 1907 г. Г. Маннергейм нашел где-то в В. Туркестане
небольшой монгольский ксилограф буддийского содержания, писанный
тибетским квадратным письмом и относящийся к эпохе мирового господства
монголов. Теперь мы получили от той же эпохи образцы монгольских
ксилографов уйгурского письма. Ими особенно наглядно устанавливается
общность монгольского и уйгурского алфавитов; отметим наличие старого
начертания м с прерывающейся вертикальной чертой.
«Таким образом, харахотские памятники представляют интерес не только по содержанию, но и по форме».
«Среди
многих замечательных находок П. К. Козлова в Хара-хото,— любезно
сообщает автору этого труда академик Сергей Федорович Оль-денбург, —
видное место занимает отрывок персидского текста знаменитой книги
«Семи мудрецов Китаб-и-Синдбад». Книга эта, известная на Востоке и на
Западе, ведёт своё начало из Индии и была чрезвычайно популярна у
арабов и у персов, многие из поэтов которых обработали эту тему. Мы
знаем о том, что сочинение это распространилось в турецком и
монгольском мир©, но, особенно по отношению к последнему, не имели
прямых указаний на пути распространения в этой среде «Семи мудрецов».
Теперь мы видим, что среди тангутов жили персы, которые занесли сюда
персидскую версию нашей книги; далее она, очевидно, перешла к монголам.
Возможно, что со временем мы найдём её отзвуки к в Тибете, и тогда
почти замкнётся круг странствований этих повестей по азиатскому миру.
После находки П. К. Козлова мы с гораздо большей уверенностью будем
говорить о возможных путях странствований так называемых бродячих
сказок и повестей и о значении в этих переходах от народа к народу
литературных обработок, а не только народных пересказов».
Академик
С. Ф. Ольденбург говорит : «Выдающееся значение для буддийской
иконографии собрания буддийских икон и статуэток, добытого полковником
П. К. Козловым при раскопках Хара-хото в 1908 и
1909
годах, побудило меня, не откладывая дела до подробного и тщательного
изучения этого замечательного собрания, теперь же принять предложение
управления Этнографического отдела Русского музея и дать предварительно
описание ценнейшей находки нашего известного исследователя Средней
Азии и Тибета.
Такое
предварительное описание, в котором, насколько это пока было возможно,
представлены классификация иконографического материала и описание
отдельных изображений, даст, мы надеемся, специалистам возможность,
особенно при помощи прилагаемых снимков, ввести новый, богатый материал
в научный обиход и откроет нам новую страницу в истории буддийского
искусства».
Версия для печати
обмен ссылками
ВТОРИЧНОЕ ПОСЕЩЕНИЕ ХАРА-ХОТО
Новое посещение «Мёртвого города». — Бивак экспедиции. — Планомерное ведение раскопок. — Заметки о погоде. — Удручающе-мертвенная обстановка. — Потайное молите типе помещение. — Открытие
«знаменитого» субургана; его ценнейшее содержание: книги, образа,
статуи, статуэтки и многое другое. ~ Дальнейшая участь археологических
сокровищ экспедиции. — Памятники монгольской письменности. —- Отрывок персидской рукописи книги «Семи мудрецов».— С. Ф. Ольденбург: «Материалы по буддийской иконографии Хара-хото». Весь
пустынный путь от Дын-юань-ина до Хара-хото — всего пятьсот пятьдесят
вёрст, экспедиция осилила в девятнадцать дней, нигде не останавливаясь
на днёвку и нигде не отдыхая.
На
этот раз наш бивак устроился не в центре исторических стен города, как
прежде, а несколько ближе к его северо-западному углу, под-л-е развалин
большой фанзы. Во время нашего отсутствия никто моего детища не
навещал: развалины были в том же положении, в каком мы их
оставили . Нетронутыми оказались и те предметы, извлечённые нами
из-под обломков и мусора, которые мы оставили, как лишние.
Рассчитывая
провести за раскопками около месяца, я возобновил приятельские
отношения с торгоут-бэйлэ, попрежнему жившим на Эцзин-голе в двадцати с
лишком верстах от Хара-хото, заручился его содействием по найму
рабочих-землекопов, а также подрядил торгоутов •ежедневно доставлять
нам с Эцзин-гола воду и баранов. Повышенная физическая деятельность,
увеличение количества ртов в два-три раза требовали того и другого
весьма много.
Мёртвый
город ожил: задвигались люди, застучали инструменты, по воздуху
полетела пыль. Ежедневно в полдень к нам приходил караван из ослов с
водой и продовольствием с долины Эцзин-гола и приво
зил нам новости. Порою проведывал нас кто-либо из чиновников торгоут-бэйлэского управления, чтобы в свою очередь знать, как поживают на развалинах русские.
Хотелось
и о себе дать знать что-нибудь близким и далёким друзьям и общественным
учреждениям. Из Хара-хото я решил отправить послед
нюю большую почту с отчётом в Географическое общество и частными письмами в Ургу и Россию.
Не только мои спутники, но и туземные рабочие вскоре прониклись интересом к раскопкам. Мы только и говорили, что о Хара-хото: вече
ром
— о том, что найдено в течение истекшего дня, утром — что можем найти.
Попрежнему мы просыпались с зарёй и в сравнительной прохладе
вели свои работы; днём отдыхали, а то и пуще томились от изнуритель
ного жара, так как в тени воздух нагревался до 37° с лишком, а земная поверхность накалялась солнцем свыше 60° С.
Особенно
страдал от духоты мой и без того слабый здоровьем фельдфебель Иванов,
который после несчастного случая — тяжкого падения с верблюда —
чувствовал себя всё время очень неважно и даже внуш.ал серьёзные
опасения за его жизнь. Пыль и песок, поднимаемые горячим ветром, положительно изнуряли всех.
За всё почти месячное время пребывание наше на развалинах пу
стынного города прошёл только один раз сильный дождь, хорошо смочивший
землю и встряхнувший застоявшийся воздух оглушительными ударами
грома... Маленькие дожди перепадали изредка, им обыкновенно
предшествовала северо-западная или юго-западная буря, приносившая
вместе с несколькими каплями влаги жёлтые облака пыли, из-за которых
темносиние дождевые тучи казались грязно-серого цвета.
Приближениетакого урагана всегда заметно издали по грозному облаку,
несущемуся с далёкого горизонта и сокрушающему всё на своём пути.
Сначала по пустыне пробегает вихрь, потом мощным порывом ветра срывается
с земли верхний слой почвы и начинает кружиться в воздухе. Юрга
пригибается к земле, её решётчатый остов хрустит, словно кости живого
существа, а палатка, надувшаяся как парус, стремится улететь в
пространство; обычно собравшиеся на биваке монголы издают неистовые
вопли, теряющиеся в шуме бури, и вцепившись, что называется, руками и
ногами в полотно своего жилища, стремятся спасти его от нападения
бога-ветра... Это, конечно, удается далеко не всегда.
После
такого бурного состояния атмосферы дали быстро проясняются, t°
несколько понижается и странники могут спокойно заняться уборкой своих
помещений. Всюду пыль и песок; ни к чему нельзя притронуться, чтобы не
запачкать потрескавшиеся от зноя руки. До того времени влажная от
испарины одежда просыхает и покрывается твердой коркой соли и мелких
частиц песка... Чувствуешь себя усталым и разбитым. Серая безжизненная
окрестность усиливает неприятное тяжелое впечатление.
Я
всегда радовался при появлении на нашем биваке двух черноухих коршунов
(Milvus melanotis), подбиравших отбросы. Эти птицы со всеми нами скоро
освоились и смело усаживались в нашем близком соседстве, чуть не
выпрашивая подачек. К этому приучили их мои спутники, бросавшие птицам
в воздух куски мяса, которые коршуны искусно
схватывали. Не любила птиц и постоянно ссорилась с ними наша экспедиционная собака «Лянга», — неизменная спутница и друг каравана
почти всего нашего путешествия. Эти живые существа — птицы и собака — только и оживляли, только и развлекали наше монотонное житьё
в Хара-хото, в особенности в течение первой недели, когда результат
раскопок был только непосредственно при большой затрате физического труда.
Самые раскопки производились по заранее составленному плану: монгольская партия рабочих под присмотром моего спутника-бурята систематически исследовала развалины фанз на протяжении немногих улиц Хара-хото, а иногда пыталась рыть глубокие колодцы в указанных мною местах, русская же партия, помимо раскопок внутри города, производила изыскания и вне харахотоских стен, в близком и далёком расстояниях.
Как
прежде, так и теперь попадались предметы домашнего обихода, предметы
скромной роскоши, культа, а также письмена, бумаги, металлические и
бумажные денежные знаки и пр.. Ассигнации мы нашли в развалинах
торгового помещения.
Идёшь,
бывало, медленно по тихим вымершим улицам и смотришь в землю, покрытую
мелкой галькой точно узорчатым полом. В глазах пестрит и всё сливается
в одну серую массу; поднимешь глаза вверх, окинешь взглядом окрестность
и вновь идешь, медленно переставляя ноги; вот блеснул интересный
черепок, вот бусынка, вот монета, а там дальше — что-то зелёное,
какой-то нефритовый предмет... Осторожно откапываешь руками находку и
долго любуешься её оригинальными гранями и странной незнакомой
формой... Всякая новая вещица, появившаяся на свет из песчаных недр,
вызывает в человеке необыкновенную радость и возбуждает у прочих
спутников желание вести раскопки особенно интенсивно.
В
этот же период, между прочим, мы натолкнулись на интересное потайное
молитвенное помещение, устроенное на северной стене крепости, над
третьей с запада фланкирующей башней. По удалении обвалившегося
потолка и другого обломочного материала представилась следующая
картина: против входа в храмик — полуразвалившийся престол, основания бурханов; на уцелевшей нижней части стенки виднеются фрески с изображением святых и двуголового зелёного попугая 2.
Однообразные,
скромные находки стали, наконец, наскучивать нам; энергия ослабевала.
Между тем, рекогносцировки для нахождения и сосредоточивания новых
раскопок производились, результатом чего и был поставлен на очередь
субурган, расположенный вне крепости и отстоящий от западной стены её в
четверти версты, на правом берегу сухого русла.
Вот этот-то «знаменитый» субурган и поглотил затем всё наше внимаьгие и время. Он подарил экспедиции большое собрание, целую библиотеку
книг, свитков, рукописей, множество, до трехсот, образцов буддийской
иконописи, исполненной на холсте, на тонкой шелковой материи и на
бумаге. Среди массы книг и образцов живописи, лежавших
в субургане в беспорядке, попадались очень интересные металлические к деревянные,
высокой и низкой культуры, статуи, клише, модели субур-ганов и многое
другое. Особенно великолепен образ-гобелен, как образчик превосходного
ткацкого искусства. Ценность находок ещё более увеличивается, благодаря
редкой сохранности их в крайне сухом климате. Действительно,
большинство книг и рукописей, равно и иконопись, поражают своею
свежестью, после того как они пролежали в земле несколько веков. Хорошо
сохранились не только листы книг, но и бумажные или шелковые,
преимущественно синего цвета, обложки.
Сколько
интереса и своеобразной радости вызывалось при взгляде на тот или
другой образ, только что извлечённый из субургана, на ту или иную книгу
или на отдельную из найденных статуэток, в особенности бронзовых или
золочёных... Таких счастливых минут я никогда не забуду, как не забуду
в отдельности сильного впечатления, произведенного на меня и на моих
спутников двумя образами китайского письма на сетчатой материи.
Когда
мы раскрыли эти образа, перед нами предстали дивные изображения
сидящих фигур, утопавших в нежно-голубом и нежно-розовом сиянии. От
буддийских святынь веяло чем-то живым, выразительным, целым; мы долго
не могли оторваться от созерцания их — так неподражаемо хороши они
были... Но стоило только поднять одну из сторон того или другого
полотна, как большая часть краски тотчас отделилась, а вместе с нею,
как легкий призрак, исчезло все обаяние и от прежней красоты осталось
лишь слабое (воспоминание...
Вместе
со всем отмеченным богатством в субургане было похоронено, вероятно,
духовное лицо, костяк которого покоился в сидячем положении несколько
выше пьедестала у северной стены надгробия. Череп от этого скелета был
приобщён к нашим коллекциям ...
Всё
богатство, собранное в знаменитом субургане: книги, образа, статуи и
другие предметы, повторяю, лежало в крайнем беспорядке. Еще в нижней
части хранилища намечалась некоторая система.- часть глиняных статуй
была размещена на одной высоте лицами внутрь, наподобие лам,
отправляющих богослужение перед большими рукописными листами письма
си-ся, сотнями наложенными один на другой.
Чем
выше, тем хаотичнее группировалось богатство субургана; книги лежали
кипами и в одиночку, плотно прижатые друг к другу или к образам,
свернутым в отдельности на деревянных валиках. И книги, и образа были
сложены в самых разнообрзных положениях, как равно и статуи,
заключённые между ними. Только в основании субургана было отмечено
несколько книг, тщательно завёрнутых в шелковые ткани.
Там же преимущественно хранились и бронзовые статуэтки, и клише, и ксилографические доски, и модели субурганов.
Вообще
говоря, «знаменитый» субурган дал почти всё, в особенности в отделе
книг и образов, чем обогатилась экспедиция, и положительно всё, что
послужило основанием академику С. Ф. Ольденбургу для его труда
«Материалы по буддийской иконографии Хара-хото». Еще не приведен в
известность полностью перечень книг, рукописей и образов, однако без
преувеличения можно сказать, что книг, свитков и отдельных
рукописей—свыше двух тысяч томов или экземпляров; что же касается икон, то количество последних доходит, как указано выше, до трёхсот номеров.
Самый субурган поднимался над поверхностью земли до четырёх-пяти сажен [8—10 м] и
состоял из пьедестала, уступной середины и конического,
полуразрушенного временем или любопытством человека, верха. В основании
центра пьедестала был вертикально укреплён деревянный шест без какого
бы то ни было украшения на вершине.
Отдавая
все свои силы и время на подробное исследование столицы тангутского
царства, я не переставал интересоваться ближайшими окрестностями
Мёртвого города, где по слухам были еще развалины «Боро-хото» (см.
схем. чертеж к стр. 74). С этой целью мой спутник Гамбо Бадмажапов с
двумя монголами совершил поездку на северо-восток и привёз кое-какие
дополнительные данные о жизни туземцев в пустыне Гоби. Оказывается, что
в те отдалённые времена, когда Хара-хото, вытянувшись широким
приветливым оазисом вдоль берегов Эцзин-гола протекавшего еще дальше на
северо-восток, жил полной жизнью, не менее его процветало и селение
Боро-хото, расположенное на левом берегу старого русла Эцзин-гола, в
двадцативёрстном расстоянии к северо-востоку от Хара-хото.
Пользуясь
случаем всякой встречи с туземцами, мы постоянно вели с ними беседы о
Хара-хото, о том, конечно, не был ли кто-нибудь на развалинах раньше
нашего посещения Мёртвого города, или не нашёл ли кто что-либо очень
интересное и т. д. По этому поводу мне приходилось слышать массу
всевозможных рассказов, но более существенных мало и они заключаются в
следующем:
Прежде
всего, невежественные, суеверные эцзинголски© торгоуты из боязни
харахотоских духов и их навождений стараются никогда туда не
заглядывать, в особенности в одиночку или тем более с целью
производить какие бы то ни было раскопки. «Правда, говорили торгоуты,
среди нас бывали смельчаки, которые собирались компанией, рыли землю в
Хара-хото и кое-что находили... Попадались бронзово-золоченые
статуэтки, слитки серебра и немногое другое. Но вот однажды —
порядочно лет тому назад, одна смелая и счастливая старуха нашла там
три нитки крупных жемчугов. Подробности этого интересного события
таковы.
«В
компании с своими сыновьями старуха искала без вести пропавших
лошадей; ее застигла буря, спасаясь от которой торгоуты неожиданно для
себя натолкнулись на стены Хара-хото и под защитой их провели холодную
ночь. Наутро стихло, но прежде, чем отправиться восвояси — на
Эцзин-гол, торгоуты захотели побродить по вымершему городу. Таким
образом, следуя среди развалин, старуха увидела открыто лежащие и ярко
блестевшие серебристы!© бусы2. Полюбовавшись ими, она повесила украшение себе на шею.
По
приезде на Эцзин-гол все торгоуты были тотчас осведомлены о случившемся
и все приходили поглядеть на интересную находку. Один из торгоутов
сумел даже распознать настоящую ценность бус и предупредил
счастливицу, чтобы она зря с ними не расставалась.
Тем
временем к торгоутам прибыл обычный китайский караван с массою разных
товаров. Торгоуты не замедлили рассказать китайцам о таком происшествии
— о находке старухою жемчугов. Вначале для видимости алчные торгаши
браковали бусы, но торгоутка стояла на своём... В конце-концов, китайцы
заплатили за жемчуга содержимым всего своего каравана.
Советник-тор
гоут был щедро награждён старухой, которая на радости не преминула
наделить каждого из своих собратьев тем или иным предметом из
вырученного за драгоценную находку»...
...Собрав
материал «знаменитого» субургана, который несомненно прольёт новый свет
не только на историческое прошлое тангутской столицы и ее обитателей,
но и на многое другое, и тщательно обследовав все улицы и здания
Хара-хото, мы начали собираться в дорогу. Наш караван вырос до больших
размеров и внушал опасение за целость доставки его на родину.
Осенью
1909 года вое научные труды Монголо-Сычуанской экспедиции, все ее
коллекции в виде большого транспорта были благополучно доставлены в С.
Петербург, в собственное, только что отстроенное помещение
Географического общества, которое в начале следующего 1910 года и
выставило весь научный материал экспедиции для обозрения публики .
Вскоре
затем коллекции Хара-хото поступили большей своей частью в
Этнографический отдел Русского музея, а меньшей — книги, свитки,
рукописи — в Азиатский музей Российской Академии наук.
Между прочим, о памятниках монгольской письменности из Хара-хото В. Л. Котвич говорит следующее:
«После
разгрома, учиненного Чингис-ханом в 1226—1227 гг., тангуты или си-ся
вошли в состав образованной монголами державы. Несмотря на этот
разгром, национальная культурная жизнь страны не угасла, о чём
свидетельствует обширная тангутская литература с её своеобразной
письменностью, но к влияниям, которым тангуты до тех пор подвергались
(преимущественно со стороны Китая и Тибета), прибавилось еще новое —
монгольское. Это последнее влияние не ограничивалось пределами
политических взаимоотношений, и об его характере можно до некоторой
степени судить по тем монгольским документам, которые были найдены в
Хара-хото Монголо-Сычуанской экспедицией под руководством П. К. Козлова.
«Документы
эти не имеют точных дат, но палеографические их особенности и тот
факт, что они были найдены вместе с ассигнациями, выпускавшимися
монголами в Китае, дают основание отнести указанные памятники ко
времени мирового господства монголов, т. е. до 1368 г. Таким образом,
благодаря находке П. К. Козлова, мы получили важнее приращение к очень
немногочисленным подлинным памятникам монгольской письменности этого
времени. До сих пор подобные памятники были нам известны (по своему
происхождению или месту нахождения) из Золотой Орды, Персии, Восточного
Туркестана, Сибири, Собственно Китая и Северной Монголии; имелись
монеты, чеканившиеся с монгольскими легендами в Золотой Орде, Персии к
Грузии. Теперь к этому перечню нужно прибавить и новый район — страну
тактутов.
«Общее
число найденных в Хара-хото монгольских документов исчерпывается 17
номерами; среди них мы имеем около десятка небольших фрагментов, одну
маленькую рукописную книжку в 34 листа (14X5,7
см), остальные — документы в 10—12 строк. При незначительности по
объёму этой коллекции она оказалась довольно разнообразной по своему
содержанию.
«Упомянутая
книжка служила пособием для гаданий, особенно при определении
счастливых и несчастных дней; составлена по китайским образцам,
употребляющимся в Китае и доныне. Владелец этой книжки, повидимому,
обладал знанием китайского языка, так как в ней повсюду встречаются
китайские слова, переданные китайскими иероглифами или монгольскими
буквами, а в конце даже помещены целые рецепты на китайском языке для
приготовления лекарств от болезней, которыми страдают лошади. Для
монгола-скотовода эти рецепты, повидимому, представляли особый интерес
и потому были записаны в гадательную книжку, находившуюся в постоянном
употреблении, как об этом говорит ее изношенный вид.
«Один
фрагмент в 14 строк носит дидактический характер и, насколько можно
заключить по разобраной части, представляет собою отрывок из поучений
Чингис-хана. Подобные поучения сохранились у монгольских племен в
различающихся между собою редакциях и доныне; судя по этому документу,
они были записаны монголами рано и могли наряду с устными преданиями
послужить известному персидскому историку начала XIV века Рашид-эддину
источником для тех чингисов-ских наставлений, которые помещены в его
труде о монголах. На фрагменте, повидимому, имелось и имя Чингис-хана,
но это место текста, к сожалению, повреждено й сохранилась только
верхняя часть слова «Чин», вынесенная на надлежащую высоту над
вертикальными строками текста, согласно требованиям официального
этикета, заимствованного у китайцев. Зато полностью сохранилось имя
известного сподвижника Чингисхана, Богорчу (у Рашид-эддина
Бурджи-ноян), к которому, видимо, и обращена сохранившаяся часть
поучения. В ней мы имеем обычную в монгольских поэтических
произведениях аллитерацию, и потому данная редакция уже представляет
собою эпическую обработку слов Чингисхана. Соответствующей части в
других известных редакциях поучений не имеется.
«На
оборотной стороне того же фрагмента имеется пять строк печатного
текста (15-я страница главы III) юридического содержания, по-видимому,
положения о функциях какого-то учреждения, с китайской терминологией.
«Большая
часть документов — деловая переписка.- письма с поднесением подарков,
жалоба по случаю похищения лошади, два долговых акта о получении взаймы
пшеницы с именами, печатями («знаменами») должников, поручителя и
свидетелей; оба последних документа написаны по одной трафаретной
форме, которая принята в уйгурских долговых расписках, найденных в
Восточном Туркестане, и, очевидно, была заимствована монголами вместе
с письмом у уйгуров (77). Помимо чисто бытовых подробностей,
эти документы дают нам некоторое количество имён, из коих часть,
вероятно, принадлежала тангутам. Так как тан-гутская письменность
остается всё ещё не разобранной, а китайские исторические сочинения и
памятники передают собственные названия в очень искажённой форме, то
монгольское изображение может бросить свет
на
характер тангутского языка и во всяком случае дать эти имена, несмотря
на все несовершенства монгольского алфавита, в наиболее близкой к
действительной форме. Приводим некоторые из этих имён (с возможными
вариантами в чтении): Чонсоно (Цонсоно), Саса (Каса), Иси намбу (Иши
намбо), Намбу (Амбо), Сут ши (Кут ши), Чан сунан (Цан кунан), Су
сарамбат (Соо сарамба),Син кули; возможно, что не-все эти имена
принадлежали тангутам.
«Найденные
в Хара-хото монгольские документы написаны так называемым уйгурским
письмом, причем в них имеются те же особенности, которые присущи
памятникам того же, примерно, времени, дошедшим до нас от уйгуров. Это
лишний раз указывает на то, что монголы, усваивая себе уйгурский
алфавит, первоначально не внесли в него никаких изменений и те отличия,
которые представляет современное монгольское письмо, явились в более
позднюю эпоху.
«Особенно,
однако, любопытно было встретить среди харахотоских документов два
небольших фрагмента печатных (ксилографических) изданий. До недавнего
времени нам не было известно монгольских ксилографов ранее половины
XVII в. Только в 1907 г. Г. Маннергейм нашел где-то в В. Туркестане
небольшой монгольский ксилограф буддийского содержания, писанный
тибетским квадратным письмом и относящийся к эпохе мирового господства
монголов. Теперь мы получили от той же эпохи образцы монгольских
ксилографов уйгурского письма. Ими особенно наглядно устанавливается
общность монгольского и уйгурского алфавитов; отметим наличие старого
начертания м с прерывающейся вертикальной чертой.
«Таким образом, харахотские памятники представляют интерес не только по содержанию, но и по форме».
«Среди
многих замечательных находок П. К. Козлова в Хара-хото,— любезно
сообщает автору этого труда академик Сергей Федорович Оль-денбург, —
видное место занимает отрывок персидского текста знаменитой книги
«Семи мудрецов Китаб-и-Синдбад». Книга эта, известная на Востоке и на
Западе, ведёт своё начало из Индии и была чрезвычайно популярна у
арабов и у персов, многие из поэтов которых обработали эту тему. Мы
знаем о том, что сочинение это распространилось в турецком и
монгольском мир©, но, особенно по отношению к последнему, не имели
прямых указаний на пути распространения в этой среде «Семи мудрецов».
Теперь мы видим, что среди тангутов жили персы, которые занесли сюда
персидскую версию нашей книги; далее она, очевидно, перешла к монголам.
Возможно, что со временем мы найдём её отзвуки к в Тибете, и тогда
почти замкнётся круг странствований этих повестей по азиатскому миру.
После находки П. К. Козлова мы с гораздо большей уверенностью будем
говорить о возможных путях странствований так называемых бродячих
сказок и повестей и о значении в этих переходах от народа к народу
литературных обработок, а не только народных пересказов».
Академик
С. Ф. Ольденбург говорит : «Выдающееся значение для буддийской
иконографии собрания буддийских икон и статуэток, добытого полковником
П. К. Козловым при раскопках Хара-хото в 1908 и
1909
годах, побудило меня, не откладывая дела до подробного и тщательного
изучения этого замечательного собрания, теперь же принять предложение
управления Этнографического отдела Русского музея и дать предварительно
описание ценнейшей находки нашего известного исследователя Средней
Азии и Тибета.
Такое
предварительное описание, в котором, насколько это пока было возможно,
представлены классификация иконографического материала и описание
отдельных изображений, даст, мы надеемся, специалистам возможность,
особенно при помощи прилагаемых снимков, ввести новый, богатый материал
в научный обиход и откроет нам новую страницу в истории буддийского
искусства».
Версия для печати
обмен ссылками