ВОЗВРАЩЕНИЕ В РОДНЫЕ ПРЕДЕЛЫ
Летняя картина последнего. — Любопытный монгольский обычай. — Снова пустыня; граница хотунов. — Оставление Иванова в Цогонда. — Переговоры с управлением Балдын-цзасака. — Экскурсия в горы. - Последняя корреспонденция в центр России. — Прибытие Иванова. — Получение писем с родины. — Дальнейший путь. — Вид на ДэлгэрХангай. — Порядок движения каравана. — Пустыня сменяется степью. — Antilope gtttturosa и дрофы. — Северные высоты и вид на Богдо-ула и Толу. — Впечатление последней ночи. — Приход в Ургу. Поработав
в Мертвом городе Хара-хото около четырёх недель в самых тяжёлых
условиях и закончив все намеченные археологические изыскания как
внутри крепостной стены, так и вне её, путешественники стали
подготовляться к выступлению в дальнейший путь. Все чувствовали большое
утомление вследствие непрестанного сильного зноя, пыли и грязи, от которой мы не имели возможности избавиться за недостатком
воды для питья. Вое жаждали увидеть новые картины отрадной жизни
природы, насладиться вновь зеленью деревьев, шумом листвы и запахом
влажной травянистой растительности...
Шестнадцатого июня наш тяжёлый, нагружённый беспенными историческими сокровищами караван вышел в западные ворота тангутской столицы и мимо северо-западного угла её стен направился к Эцзин-голу*
Рыхлый, сыпучий песок затруднял движение, животные с трудом передвигали ноги, но всё-таки настроение было бодрое.
Верстах
в трёх к северо-западу от Хара-хото я ненадолго остановился для
осмотра оригинальных развалин «Актын-хурэ», или «Лошадиная загородка»,
служивших в прежнее время по всей вероятности загоном для скота местных
обитателей, а может быть даже и цитаделью или аванпостом харахотоского
гарнизона.
Актын-хурэ с севера непосредственно примыкает к старому сухому
руслу
Эцзин-гола, а с востока, юга и запада, составляя как бы замкнутое
колено реки, вокруг него извивается глубокий ров, по обе стороны
которого выстроены внушительные крепостные стены. Сейчас эти стены
наполовину разрушены, а их деревянные части исчезли совершенно, оставив
зияющие отверстия, где находят себе приют соколы (Tinnun-culus
tinnunculus), сычики и некоторые другие хищные пернатые. В окрестностях
«Лошадиной загородки» еще видны кое-где остатки арыков, орошавших
поля. Судя по тому, что в Актын-хурэ не сохранилось даже и следов жилых
построек, а черепки и вообще керамические находки представляли большую
редкость, я склонен приписать этим развалинам большую древность, чем
Хара-хото...
По
мере удаления экспедиции от Мертвого города, мною всё более овладевало
чувство безотчетной грусти; казалось, среди этих безжизненных развалин
осталось что-то близкое и дорогое мне, с чем впредь будет неразрывно
связано моё имя, что-то, с чем больно было расставаться... Много, много
раз оглядывался я на подёрнутые пыльным туманом исторические стены
крепости и, прощаясь со своим седым и древним другом, с каким-то
странным чувством сознавал, что теперь над Хара-хото сиротливо
возвышается лишь один древний субурган, тогда как другой неизменный
товарищ его безвозвратно погиб — уничтожен пытливостью ума человека...
Но
вот ещё несколько часов непрерывного движения и мы — в долине
Эцзин-гола. Русла обнажены... Мунунгин-гол, на правом берегу которого
мы разбили свой бивак , тоже совершенно пересох и только местами, в
омутах, образуя мелкие озера или пруды, еще стоит нань-шанская вода,
скрывая кое-какую рыбу и давая пищу окружающей довольно свежей
древесной, кустарниковой и, главным образом, травянистой
растительности...
Заросли
древесной растительности состоят из трёх пород: разнолистного тополя
(Populus euphratica), джигды (Eleagnus)n ивы (Salix). По окраине долины
растут тамариск, хармык (Nitraria Schoberi), сугак (Lycium
turcomanicum), кендырь (Apocynum pictum), Zygophyllum brachypterum и
Alhagi camelorum. Там и сям встречаются также Sphaerophysa salsola,
Sophora alopecuroides, зубровка (Hierochloa borealis), Dodartia
orientalis, лапчатка (Potenitilla sapina), стручки (Erysimus altaicum),
Arnebia fimbriata, Glycirrhyza, Cyraanchum, Cala-magrostis и немногие
другие... «На этой узкой полосе кустарников и трав, — говорит Г. Н.
Потанин 2, — соединено всё богатство здешней флоры, не
отличающееся разнообразием форм. Лугов не только в том смысле, какой
придаётся этому слову на нашем севере, но даже в смысле ордосеких
чайдамов, — и Цайдама Пржевальского и моего, прибавляю я, — здесь нет;
вместо луга, реку сопровождает песчаное прибрежье, которое местами
бывает усеяно кустиками мелкой осоки, не сливающимися в сплошной
зелёный покров».
Что
касается животной жизни, то и она здесь также довольно бедна. Из зверей
мы лично наблюдали: антилоп хара-сульт (Gazella subgutturosa), волков,
лисиц, зайцев и более мелких грызунов, но по
свидетельству туземцев долину Мунунгин-гола населяют также дикие кошки и даже рыси.
Отмеченные
нами здесь птицы следующие: саксаульный воробей (Passer ammodendri
stoliczkae), хохлатый жаворонок (Galerida cristata ieautungensis);
первый предпочитает держаться в древесной растительности, второй — на
открытых частях долины. По мокрым лугам встречались — Agrodroma
richardi, желтая плиска (Budytes citreola), там и сям по долине —
маленькие сорокопуты (Otomella isabeilina [Lanius isabeilina),
пустынные славки (Sylvia nana), камышевки (Acrocephalus arundinaceus
orientalis), чекканы (Saxicola deserti atrigularis, S. isabeilina
[Oenanthe deserti atrogularis, O. isabeilina]), вертлявая кустарнида
(Rhopophilus pekinensis albosuperciliaris), ласточки (Hirindo rustica
gut-turalis), стрижи (Apus pacificus). На утренней и вечерней заре, у
караванных животных, пролетали полуночники (Caprimulgus europaeus
plumipes); по отмелям водоёмов нередко срывался с резким свистом
улит-черныш (Helodromas ochropus [Tringa ochropus]), а из соседних
зарослей вылетел фазан (Phasianus colchicus satscheuensis), чтобы
переместиться в более безопасное место. Над прозрачными водами
Эцзин-гола довольно часто реяла скопа (Pandion haliaetus), гнездо
которой помещалось на усохшей вершине столетнего великана — тополя,
красиво стоявшего на извилине у одного из самых больших и обильных
рыбой водоёмов.
Представителями
рыб в бассейне Эцзин-гола являются карась (Carassius carassius auratus)
и пескарь (Nemachilus yarkandensis), о последнем говорит Г. Н. Потанин 2,
а представителями «вредных тварей», как выражались мои казаки, —
скорпион, тарантул и проч., от которых мы нередко ограждались
волосяными арканами, представляющими довольно надёжное заграждение от
упомянутых тварей3.
После
мертвенной тишины и однообразия пустыни долина Эцзин-гола, несмотря на
свой жалкий вид, показалась нам раем. Воздух был заметно влажнее и
чище, ветер уже не обжигал дыхательных путей, а приносил отрадную
свежесть, ночью температура понижалась до 8,5° С.
Мои
спутники без устали полоскались в воде, мылись сами и мыли или стирали
белье. За обедом вместо опротивевшего консервированного мяса мы теперь
лакомились свежей бараниной, ухой и жареной рыбой, ежедневно добываемой
в потребном количестве.
Скот
местных торгоугов довольно состоятельного хошуна Б ату выглядел холеным
и сытым, кобылицы давали много молока для кумыса, и я ежедневно
отправлялся в соседнее стойбище полакомиться этим прекрасным и
полезным напитком. Здесь мы совершенно случайно познакомились с одним
новым для меня монгольским обычаем. Оказывается, после смерти главы
дома, в течение сорока девяти дней, а у некоторых и более, монгольская
семья не имеет права выносить чего бы то ни было из своей юрты. Поэтому
и кумыс, который мы брали у вдовы богатого монгола, нам не могли
приносить на бивак, и я должен был сам являться в осиротелую семью, где
соблюдали строгий траур по покойном хозяине, и утолять жажду, не выходя
за дверь его дома...
На берегу восточного рукава Эцзин-гола, в урочище Чжаргалантэ,
экспедиция
предполагала сделать небольшую остановку для расплаты с туземцами и
местными властями. В общем, скорбный лист выражался в несколько сот лан
серебра, которые я и поспешил переправить в ставку торгоутского бэйлэ.
Этот владетельный князь, повидимому, избегал встречи со мною, боясь,
что после посещения Лань-чжоу-фу и Гумбума мне стали известны некоторые
действительно компрометирующие его факты; он ограничивался лишь
заочными переговорами, приветствиями и различными услугами, с успехом
выполняемыми по его поручению монгольскими чиновниками.
Только
в последний день пребывания каравана в Чжаргалантэ торгоут-бэйлэ всё же
не утерпел и неожиданно явился на бивак в сопровождении подростка-сына
и целого штата приближенных. Встреча наша была самая сердечная; я от
души благодарил торгоутского управителя за его содействие нашим
работам в Хара-хото, обещая князю исходатайствовать перед научными
учреждениями Петрограда о пожаловании ему соответствующего подарка, а
он с своей стороны восхищался русскими ценными предметами, поднесенными
ему теперь на память.
Закончив
все дела и закупив необходимые продукты продовольствия, а также
несколько лошадей из табуна бэйлэ, мы на ранней зорьке двадцатого июня
уже снова мерно покачивались на своих неизменных кораблях пустыни,
следуя на север вдоль Зцзин-гола, то среди бугров, поросших тамариском,
то среди свеже-изумрудной зелени камыша. На востоке залегали пески,
известные у торгоутов под названием Атца-сончжин-илису — что значит
«Вило-башенные» 1 и Шара-булангэн-нлису — «Пески жёлтых луж»2,
а на севере неясными чертами выступала вершина горы Боро-обо,
отмечавшая собою противоположный берег пресноводного бассейна Сого-нор
и еще далее — высоты Нойон-богдо.
Последняя
ночь, проведенная на берегу реки, показалась нам особенно приятной. С
вечера прошёл сильный дождь, оставивший после себя прекрасный аромат
сырой травы и прелой земли; мухи и комары куда-то исчезли, остались
летать только одни крупные безобидные хрущи; воздух посвежел, и в
прозрачном небе искрились, мерцали и падали звёзды. Луна мягко озаряла
длинную полосу воды, залегавшую в углублении корытообразного русла
Эцзин-гола, оттеняя правильные круги, образуемые всплесками рыб... Мы
подходили к границе оазиса и центрально-монгольской пустыни.
Вступая снова в область хрящеватой пустыни (78),
дышавшей по-прежнему томительным зноем, мы искренне мечтали только об
одном: возможно быстрее перешагнуть пески и окунуться в приятную
прохладу гор Гурбун-сайхан. Пока что приходилось мириться с давно
знакомым и вечно грустным, тоскливым пейзажем... Местность на сотни и
сотни вёрст кругом была усыпана, словно гигантским ковром, мелким
щебнем, почерневшим от загара. Невзрачный саксаул и редкие кусты
хармыка выглядели захудалыми, жалкими растениями. Кроме быстроногих
антилоп боро-цзере (Gazella subgutturosa), однообразных плоскоголовых
ящериц, несносных оводов, особенно мучивших нас в низине Сого-нора, и
изредка посещавших бивак по ночам тушканчиков, нам не встречалось ни
одного живого существа. Кочевники тоже куда-то исчезли; вероятно
невыносимо-тягостный зной загнал даже этих привычных детей пустыни в
более
прохладную
область высот Нойон-богдо... Лишь одни сильные вихри, словно
таинственные демоны, разгуливали по открытой равнине, иногда подолгу
кружась в дикой пляске на одном месте. Природа спала здесь тяжёлым
сном, шжожим на смерть; о смерти же постоянно напоминали скелеты
павших животных — верблюдов или лошадей — немые свидетели всех
тягостей пустыни.
С
особенным чувством облегчения, но вместе с тем и неясной грусти,
оставили путешественники владения торгоут-бэйлэ и вступили на землю
Балдын-цзасака. Граница двух соседних княжеств отмечена здесь
полуразвалившейся глинобитной башней и направляется с запада на
юго-восток, восточнее горок Бага-хонторчжэ.
Миновав
урочище Ихэн-гун-худук, экспедиция отклонилась от своего прежнего
маршрута и избрала новый, более прямой, северо-восточный путь по
направлению к Урге. Мы шли в прорыв, с одной стороны образуемой
холмами Хуху-арык, с другой — характерной высотой Талэн-хайрхан,
поднимавшейся солидной темноеерою шапкою над равниной... К северу
виднелись мягкие гребни каменистых волн, над которыми доминировали
вершины Цзурумтай, Урт-хайрхан ] и хребет Ихэ-аргалэнтэ.
Колодец
Цогонда и прозрачный родник того же имени на некоторое время задержали
ходкое движение каравана: в этом симпатичном уединённом уголке
пришлось сделать привал из-за мучившей моего старика Иванова болезни.
Призванный для пользования больного врач-лама облегчил его только на
самый короткий срок. Бедный страдалец заметно слабел и, не веря в
возможность выздоровления, сильно грустил, постоянно думая и говоря о
смерти... Двадцать шестого июня он позвал меня к себе для того, чтобы
проститься и сообщить свою последнюю волю... Казалось, надежды на
благополучный исход оставалось мало, но мы подбадривали друг друга и не
падали духом...
Маленьким
развлечением в тяжёлые минуты служили нам коренные местные пернатые
обитатели, ежедневно прилетавшие на водопой. По утрам и вечерам в
прохладные часы на горизонте всюду показывались стайки птиц, спешивших
насладиться влагой. Вперемежку с голосами больдуруков неслись крики
куликов-песочников, улитов и зуйков. Животный мир, как всегда, везде и
всюду дышал беззаботной радостью и весельем.
После
всестороннего обсуждения трудного вопроса о дальнейшей судьбе
заболевшего общего любимца Иванова я решил не затруднять его больше
регулярными утомительными переходами, а временно оставить больного в
прокладном урочище Цогонда, где бы он с помощью младшего сотрудника
Четыркина и казака Содбоева мог как следует отдохнуть. Главный караван
предполагал устроить продолжительную остановку в Гурбун-сайхане, куда
должен был при первой возможности добрести транспорт с бедным
страдальцем.
Итак,
двадцать седьмого июня с тяжёлым чувством мы трогательно простились с
Ивановым, и бодро двинулись по направлению к прорыву между горами
Урт-хайрхан и Цзурумтай. Теперь долина сменилась темнобурыми
каменистыми высотами, нёсшими еще более пустынный характер.
Подкрепившись в урочище Цзосто 2 свежим мясом, добытым у ту-
земцев,
путешественники углубились в ущелье, окаймленное красными
конгломератовыми обрывами и отдельно стоящими деревьями ильмов,
лепящимися по крутым отвесным скалам, а затем поднялись на мягкую,
поросшую саксаулом террасу, сбегавшую с гор Цзурумтай. Впереди, далеко,
неясно обрисовывался Цзун-сайхан, несколько ближе высились массивы
Ихэ-аргалэнтэ и Дунду-сайхан, западный край которого заслонялся
вершинами Цзолина и Куку-нуру.
Первую трёхдневную остановку мы устроили в кормной котловине, вблизи монастыря Байшинтэ-хит; прекрасные травы ! дали возможность нашим животным оправиться, а соседнее болото подарило
зоологической коллекции несколько интересных экземпляров куликов. Мои
спутники тут добыли: большого кроншнепа (Numenius arquatus), песочника
красно-зобого (Ancylochilus subarquatus [Tringa subarpuata]) и
улита-красноножку (Totanus calidris [кулик-красноножка]); кроме того,
в камышах, были замечены утки-кряквы, турпаны, журавли-красавки,
крачки-мартышки, чибис и немногие другие, а в ближайших песках
препаратор поймал несколько ящериц Пржевальского и десятка два жуков,
преимущественно долгоносиков. Погода стояла прекрасная, вечерами
дышалось свободно, а днём прозрачный воздух открывал синеющие дали,
где на светлом фоне резко выступал Гурбун-сайхан во всей своей мощной
красе.
С
помощью ламы мы быстро установили связь с местным управлением,
находившимся в горах, и с нашим приятелем цзасаком, только недавно
перекочевавшим в отдалённую ставку Барун. Оказывается, молодого князя
постигло несчастие и он скрывался от посторонних глаз: старший брат
цзасака — лама умер от тяжёлой заразной болезни, перешедшей ещё на
нескольких членов княжеской семьи... Гонец нирвы, посланный к
чиновникам — тусулакчи и цзахиракчи, очень быстро исполнил все наши
поручения и доставил нам почту, заключавшую в себе два письма из
Лань-чжоу-фу и пакет от Ц. К. Бадмажапова, как оказывается недавно
проехавшего через Бай-шинтэ в Ургу. Мой сотрудник выражал сожаление,
что нам не удалось встретиться в монастыре и сообщал между прочим, что
капитан Напалков оставил Алаша-ямунь еще девятого мая, так что в
настоящее время счастливый топограф, вероятно, уже вкушал все блага
культурного существования...
Второго
июля двинулись к северу и мы, держа направление на красные холмы
урочища Улан-булык, откуда предполагалась довольно продолжительная
экскурсия на южные склоны Дунду-сайхана с целью ознакомления с флорой и
фауной этих гор. Накануне выступления экспедиции наш бивак оживился
неожиданным приездом фельдфебеля
йваяова,
немного оправившегося от своего недуга... Теперь он мог рассчитывать
на хороший, отрадный отдых среди прохлады в обществе всех своих
товарищей... Расстояние до границы родной земли заметно сокращалось, а
вместе с тем росла и надежда благополучно доставить больного до
русского врача...
Поднявшись
над долиною монастыря до полуверсты по вертикали, путешественники
расположились лагерем на берегу прекрасного родника, сильной
прозрачной струею вырывавшегося из земли. На севере у подножья крутого
массива заманчиво зеленели лужаик.и, пестревшие стадами баранов, а выше
гордо выступали оголённые бурые скалы.
Вдоль
южного предгорья Гурбун-сайхана, преимущественно на запад от маршрута и
стоянки экспедиции при ключе Улан-булык, были наблюдаемы и собраны в
гербарий: колокольчики (Convolvulus Ammani), кермек (Statice tenella),
Lagochilus diacanthophyllus, Hypecoum erecturn, стручки (Erysimum
andrzejoskianum), Oxytropis oxyphylla, крапива (Urtica cannabifoiia),
ячмень (Hordeum pratense), ковыль (Stipa splen-dens), пшеничка
(Agropyrum pseudoagropyrum), дикая рожь (Elymus dasystachys), Panzeria
lanata липучка (Echinosperum deflexum [Lap-pula deflexa]), пушник
(Crepis tennifolia [C. tennuifolia]), душмянка (Nepeta botryoides
[Schizonepeta annua]), норичник (Scrophularia canescens), Caragana
pygmaea, курослеп (Stellaria gypsophiloides), горошек (Vicia costata),
Asparagus, Taraxacum, Carex и другие.
Убогие
кочевники, ютившиеся по соседству с лагерем экспедиции., каждый вечер
пригоняли свой скот к нашему ключу или к колодцу Амын-усу и охотно
вступали с русскими в разговор. Эти люди относились к чужестранцам
очень доверчиво и на наше хорошее отношение, выражавшееся, главным
образом, в том, что мы всегда делились с ними своими излишками,
отвечали тёплым приветом, особенно трогательным со стороны таких
бедняков, весь век прозябающим в безысходной нужде.
В
серое прохладное утро четвёртого июля, лишь только лучи восходящего
солнца позолотили высшие точки Дунду-сайхана, от экспеаи-шюнного бивака
отделилась маленькая оживлённая группа всадников, направившаяся прямо к
узкому ущелью. Два скромных вьюка и небольшая палаточка, нагруженные
на маленьких коней, говорили о том, чго веселая компания едет в лёгкую
и не очень продолжительную экскурсию... Настроение у всех было бодрое
и радостное. Мы надеялись найти интересных животных и птиц и как
следует поохотиться. Чем глубже в горы продвигались экскурсанты, тем
ярче и привлекательнее становилась растительность.
В
среднем поясе южного склона гор произрастают более или менее пышно
следующие формы растительности: дикая смородина (Ribes aciculare),
несколько видов лапчатки (Potentilla nivea, P. bifurca, P. multifida,
P. sibirica), Sibbaldia adpressa, Leptopyrum fumarioides, живительная
трава (Thalictrum foetfdurn), заразиха (Orobanche coerul-escens),
резуха (Androsace villosa), заячья капуста (Sedum elengatum [Rhodiola
rosea], S. hybridum), ломонос (Clematis orientalis var. tangu-tica [C.
tanguticaj), душмянка (Nepeta macrantha), Physochlaena physa-loides,
аконит (Aconitum barbatum), липучка (Echinosperum strictum [Lapulla
strictaj), пчелка (Delphinium eiatum) и астра (Aster alpinus).
Вот
у одной скалы tra секунду показались горные козлы (Сарга sibirica) и
тотчас исчезли; невдалеке, за низкорослым кустарником (Ribes)
промелькнула лисица... В небесах величественно парил орёл-
беркут,
а вблизи беззаботно резвились вьюрки, чечётки, чекканы и другие мелкие
доверчивые пташки. Лошади дышали тяжело, но крутому подъёму близился
уже конец: впереди виднелся мягкий зелёный перевал Хурдэн-дабан.
Обширный горизонт открылся перед нами с вершины перевала: к северу
простиралась беспредельная даль центрально-монгольской равнины, над
которой причудливо громоздились золотистые облака, освещенные солнцем;
обставленные тёмнокрасными скалами, ущелья сбегали вниз тонкими
извилистыми змеями; кое-где в бинокль усматривались стойбища монголов и
стада скота — баранов, домашних яков или сарлыков и лошадей, бродивших
по тёмнозелёньгм лугам... В соседних утесах слышались голоса алтайских
уларов (Tetraogallus altaicus), а где-то невдалеке им вторила
кукушка... Стрижи с резким шумом носились над головою вблизи, с камея
на камень изящно и неторопливо перемещалась пара горихвосток
(Ruticilla rufiventris [Phoenicurus rufiventris]). Внизу под обрывом
коршун ссорился с подорликом; высоко в облаках без единого взмаха
крыльев величаво плыли по воздуху два бородатых ягнятника, следовавшие
один за другим на недалёком расстоянии... Долго стояли мы на вершине
Хурдэн-дабана и наслаждались всем окружающим. Только свинцовые тучи,
постепенно обложившие горизонт, заставили нас искать убежища в более
укромном уголке — за гребешком невысокого увала, где быстро появилась
охотничья палатка, а рядом — приветливый костёр... Дождь пошел очень
скоро; барометр продолжал опускаться, не подавая надежды на
просветление атмосферы.
Едва
перестал падать дождь, как мы отправились на охоту за уларами. Местный
улар еще очень обыкновенен и известен всем туземцам под именем
«хойлык». Зимою, по словам монголов, он спускается и в средний пояс
гор, теперь же — летом держится исключительно в верхнем. Мы встречали
описываемую птицу табунками в десять-двенадцать и даже в двадцать
особей, хотя попадались иногда выводки в три-четыре птицы и отдельные
пары. По утрам и вечерам в хорошую погоду улары издают свой характерный
свист, напоминающий свист других видов, всего более Tetraogallus
thibetanus. Едва пронесётся первый звук улара, как тотчас начнут
откликаться птицы с других вершин... Слышный на далёкое расстояние
свист звучит, переливаясь волной, в течение долгого времени и тем
дольше, чем больший район занимают птицы... В дождливую погоду улар
молчит и таким образом является своего рода барометром, с указаниями
которого считаются даже монголы. Последние иногда охотятся за уларами,
отчего они очень строги и застрелить их не так-то легко. Заметив
охотника, птица настораживается, поднимает вверх голову, испускает
учащенное ко-ко-ко-ко-ко и перелетает в скалы, обыкновенно залегающие
на противоположной стороне ущелья... Кроме человека, улара преследует
орёл-беркут...
Первые
наши охоты за хойлыком были неудачны, пока мы не изучили их насиженных
мест, пока, как говорят, не приноровились к месту и повадкам птицы.
Затем всё пошло хорошо и в орнитологическую коллекцию экспедиции
поступило несколько экземпляров весьма интересной птицы.
Проведя
два дня в горах, я лично должен был возвратиться на главный бивак, где
меня ожидали всякаго рода неотложные занятия и, между прочим, очередные
астрономические наблюдения. Спутникам моим было поставлено задачей
продолжение исследования Дунду-
сайхана по части сборов образцов геологических, ботанических1 и зоологических...
В
урочище Улан-булык жизнь текла попрежнему: кто занимался починкой
одежды, обуви, кто стиркой белья, а кто консервировал мясо —
необходимый запас продовольствия на пустынные переходы. Сам я по
возвращении на бивуак тотчас занялся, кроме указанных наблюдений, еще и
просушкой растений и приготовлением последней официальной почты на
родину. Предстояло написать в Географическое общество, Академию наук,
Генеральный штаб и моему московскому другу-географу профессору Дмитрию
Николаевичу Анучину, также крепившему дух мой в тяжёлые минуты
путешествия в Центральной Азии...
В
непрерывном труде дни текли быстро, и только когда, однажды, на бивак
неожиданно прискакал гонец из Урги с корреспонденцией, когда на нас,
азиатских отшельников, повеяло вновь родным и любимым, — только тогда
мы вдруг почувствовали необыкновенное томление души. Время как будто
остановилось в своем стремлении: часы и днн поползли медленно и нудно...
Среди
многочисленных писем от научных "учреждений, родных и друзей была также
весточка от капитана Напалкова, в которой он сообщал весьма интересные
сведения. «В начале июня, — писал топограф, — через Ургу, по
направлению Кобдо, проследовала французская археологическая
экспедиция, с целью подробного ознакомления и исследования развалин
городов Чжунгарии и Восточного Туркестана». Внимание и интерес научного
мира.к седой старине бассейнов Улюнгура и Лобнора еще сильнее
пробудились, и по проторенным русскими исследователями дорожкам более
нежели прежде потянутся теперь путешественники других стран 2.
Тем
временем отряд понемногу готовился в путь-дорогу. Наши караванные
животные — верблюды и лошади, — отдохнув и подкрепившись на прекрасных
пастбищах монастыря Байшинтэ, присоединились к экспедиции и только
поджидали сигнала к выступлению.
Экскурсанты
тоже возвратились из гор Дунду-сайхан и привезли с собою свыше ста
разнородных видов растений, около двадцати экземпляров птиц, несколько
шкурок грызунов и шкуру со скелетом горного козла...
Энтомологические
сборы оказались весьма незначительными да и вообще выяснилось, что,
несмотря на свой приветливый внешний облик, Дунду-сайхан, против всяких
ожиданий, беден в естественно-историческом отношении. Из
представителей маммалогической фауны в нём обитают: горные козлы,
собирающиеся в стада из пятнадцати-двадцати особой, аргали,
встречающиеся гораздо реже и небольшими группами в две-три головы; в
предгорьях иногда пасутся Antilope subgutturosa, забегающие из долин.
Из грызунов здесь водятся зайцы, пищухи — скалистая и степная, суслики.
Что же касается до хищников, то вся группа Гурбун-сайхана богата
волками, постоянно беспокоящими стада кочевников, лисицами и хорьками;
как редкость, порою наблюдаются низкий китайский барс и пятнистый
леопард, заходящие, вероятно, с северо-запада — с более высоких
скалистых частей Монгольского Алтая.
Тринадцатого
июля лагерь экспедиции снялся с последней более или менее длительной
стоянки в горах с тем, чтобы уже до самой Урги следовать форсированными
переходами, ежедневно покрывая от тридцати пяти до сорока вёрст. По
выходе из Дунду-сайхана, перед нами открылась волнообразная равнина,
усыпанная то мелким пёсчано-каме-нистым продуктом разрушения горных
пород, то крупными, обточенными дождями и ветром обломками гранита,
среди которого изредка встречались и ноздреватые куски лавы.
Далеко
на севере темнели зубчатые вершины печального, оголённого
Дэлгэр-хангая, а вблизи на северо-востоке блестела под лучами утреннего
солнца поверхность болотистого озерка Бомботэн-нор, появляющегося лишь
в период сильных дождей. V .
Повсюду
кругом росли низкорослые кустарнички-караганы, по руслам, над
дэрэсуном, одиноко вздымались жалкие тограки, а по пологим откосам
холмов расстилалась луговая растительность, состоящая преимущественно
из пожелтелого кипца К Лошади2 ступали ходко и
быстро перегоняли медлительных, сосредоточенных ^верблюдов.
Продвинешься, бывало, далеко вперед, выберешь местечко с хорошим
кормом, отпустишь коней попастись, а сам вооружишься биноклем и подолгу
лежишь-на земле, наблюдая за жизнью природы...3 Вблизи
бегают и взлетают жаворонки (Psoudalaudula pispoletta seebohmi
[Calandrella^ rufescens], Otocorys brandti brandti [Eromofhila alpestris 1
Проводник —симпатичный монгол Агван — указал нам среди кипца ядовитый
злак, от которого кони не только заболевают, но часто даже погибают. 2
От низовья Эцзин-гола до Урги экспедиция располагала тремя-четырьмя
лошадьми, которыми помимо меня, пользовались ещё и препараторы и мой
казак-ординарец. 3
От гор Гурбун-сайхана до самой Урги наши последние сборы не отличаются
полнотою. Вот они — Stipasplendens, Astragalus adscendens, A. tennis,
Odontites rubra, Potentilla multifida, P. tunacetifolia, P. fruticosa,
P. bifurca. Poa fastigiata, Beck-mannia efuciformis, Papaver nudicaule,
Adenohora marsupiiflora, LeonorUs" sibiricus, Medicago ruthenica,
Lophanthus chinensis, Ribes diacantha, Thaiictrum squarrosum, Ulmus
pumila, Haplophyllum dahuricum, Caragana microphylla, С pygmaea,
E),e4phi-nium dissectum, Sanguisorba officinalis, Phlomis tuberosa,
Aconium^^rbattmvArtemisia laciniata, Linum perenne, Scutellaria
scordifolia, Nepeta pinnatifida, Bromus inermis Gentiana decumbens, G.
riparia, Campanula giomerata, Hypecoum erectum, Artemisia anethifolia,
Ar. Adamsii, Ar. Sieversiana, Ar.,. sacrorum, Inula britannica,
Agrostis latiflora, Salix acutifolia S. viminalisj Pirus bacata,
Populus suaveolens, Crataegus oxyacantfia,Prunus padus, Alopecurus
Tuthenicus, Agropyrum repens, Ely-mus sibiricus, Setaria viridis,
Geranium pratensef*Dianthus chinensis, Hesperis apnea, Smelowskia
cinerea et Parnassia palustris.
Brandti]),
кое-где по вершинкам темнеют отдыхающие хищники: сарычи, соколы и реже
орлы. Вот из-за холма выпрыгнул заяц, сел, насторожив ушки, и
внимательно поглядывает в мою сторону. Где-то невдалеке просвистела
пищуха... Доверчивая любопытная ящерица, не чуя опасности, взобралась
на край моей одежды и греется на солнце... А вот несколько поодаль и
парочка антилоп харасульт, мирно пощипывающих зелень. В бинокль ясно
видно наивное выражение любопытства в глазах w напряженное
внимание во всей фигуре. ^ При первом подозрительном шорохе мать сразу
настораживается и, подняв головку, слегка всхрапывает, пристально
всматриваясь в человека; ещё секунда — и обе антилопы, вытянувшись во
всю длину, стремительными прыжками уносятся в притихшую, кажущуюся
беспредельной равнину...
Чем
дальше мы продвигались на север, тем приветливее становилась местность
— каменистая пустыня сменялась степью, которая довольно обильно
населена номадами; почти каждый колодец являлся маленьким центром,
вокруг которого группировались кочевники со своими стадами; колодезная
вода вблизи монгольского стойбища всегда отличалась отвратительным
запахом, так как никто не заботился о её чистоте, и скот, утолив жажду,
нередко оставался пастись или стоять тут же рядом, загрязняя всё
окружающее своими нечистотами...
Вместе
со степной растительностью с каждым днём увеличивалось количество
степных животных обитателей; оригинальные любопытные тарабаганы то и
дело посвистывали, поднимаясь на задних лапках и обозревая безлюдную
равнину... Дрофы целыми табунками кормились там и сям, а антилопы
цаган-цзере (Antilope gutturosa) и боро-цзере (Antilope subgutturosa)
попрежнему ласкали взгляд путешественника .
Восточный
горизонт суживался высокою стеною гор Ара-уртэ, сложенных из
красноватых пород, преимущественно гранита; скалы, пики и обрывы
тёмными пятнами выделялись среди лугов, пышным ковром сбегавших по
отлогим склонам хребта и по берегам двух могучих ручьёв Бага-атацик и
Ихэ-атацик...
Перевалив
высоту Гангэн-дабан, абсолютно поднятую около 5485 футов [1671 м],
караван спустился в долину Бугук-гола, а там с одного из второстепенных
кряжей, наконец, открылся и вид на давно знакомую и давно желанную
реку Толу, блестевшую на солнце серой сталью.
Вот показалась вдали и Урга...
Тёмный
величественный массив Богдо-ула дремал, закутавшись в синюю дымку;
кровли храмов монгольского молитвенного центра горели под прощальными
лучами заходившего дневного светила, а субурганы белели яркими светлыми
точками... Стада баранов мирно и не торопясь возвращались с пастбищ к
себе домой... где-то далеко-далеко слышалось хлопанье бича. Воздух
застыл в чуткой тишине, и усталые путники не нарушали всеобщего покоя
своими голосами. Они остановились, как очарованные, с благоговением
всматриваясь в неясные очертания столицы Монголии и с облегчением
сознавали, что трудное путешествие окончено!
Невольно
вспомнился светлый образ Пржевальского, дважды пережившего на этих
самых высотах чувства восторга и радости при возвра- 1 Антилопа цаган-цзере встречается почти всегда большими стадами
исключительно в местности, носящей степной характер, тогда как
боро-цзере держится пустыни чаще всего маленькими группами и даже
одиночками. Таким образом, на границе пустыни со степью граничат и
вышеуказанные антилопы,
щении
на родину. Как тогда, так и теперь, обстановка круто изменилась^ Наш
быт — быт номада, оставался позади; родное европейское чувствовалось
уже недалеко. Сильное волнение овладевало всеми нами...
Ввиду
высокой воды в Толе, мы решили переночевать здесь, чтобы с зарёй
следующего дня — двадцать шестого июля—успешнее пройти последние шаги.
Летняя
ночь скоро покрыла землю. Прозрачное небо ярко заблестело звёздами.
Лагерь утих... только изредка слышались голоса мирно переговаривавшихся
спутников о том, «что день грядущий нам готовит?..»
Что
касается лично меня, то я долго-долго не мог сомкнуть глаз...
Воображение рисовало Амдо, Лавран, Куку-иор, Хара-хото. Как живые проносились передо мною образы характерных представителей Монголии, Китая, Тибета... Минуты расставания с далай-ламой бодрили дух, крепили тело и вливали струю сознания О возможности нового последнего путешествия — путешествия, в которое я должен выполнить п о-с л е д и и й из заветов моего великого и дорогого учителя.;.
Едва
зардела заря знаменательного дня, как караван экспедиции мерно выступил
<в дорогу, постепенно спускаясь в глубину долины. Тола бушевала — ее
высокие, мутные волны с шумом катились, подмывая берега. Караван
остановился, крепко подтянул вьюки и стремена и благополучно
переправился вброд через широкую реку. Еще один час караванного хода и
вдали замелькало здание родного консульства. Нетерпение росло с каждым
шагом... Но вот, наконец, и в воротах знакомого дома, видим родные
лица, слышим родную речь. Радушная встреча соотечественников, обоюдные
расспросы, письма от друзей и родных, приветственные телеграммы, чистая
комната, разнообразные яства, свежее белье — всё это сразу настолько
обновило путешественников, что прошлое казалось грёзами обманчивого
сна...