ОАЗИС ДБШ-ЮАНЬ-ИН

Монголия и амдо и мертвый город хара-хото > ОТКРЫТИЕ ХАРА-ХОТО > ОАЗИС ДБШ-ЮАНЬ-ИН

Метеорологическая станция. — Почта. — Практическая стрельба, О азис Дын-юань-ин раскинулся на серых, с виду безжизненных высотах, разрывающих его на три части, среди сети небольших речек, ручейков и логов, орошённых ключевыми источниками. С западной стороны к оазису примыкает необъятная каменистая или песчаная пустыня с высокими барханами, с восточной — в меридиональном направлении, высится хребет Ала-шань, гордо поднимающийся к небу скалистой стеной. Множество дорог нитями сбегаются к культурному центру, отрадно зеленеющему в общих однообразных тонах окружающего. После пустыни Дын-юань-ин с своими великанами ильмами, тополями, пышными парками князей и хлебными полями показался нам чуть ли не райским уголком, хотя его нежному весеннему убранству был нанесен жестокий удар пролетевшим снежным штормом, о котором сообщалось в предыдущей главе: весь молодой блеск растительности поблек, листва деревьев потемнела, грозди сирени казались обожжёнными... Огороды и поля оазиса были разделаны с удивительной тщательностью, всюду сквозила любовь к земле, и уменье пользоваться дарами природы. Этими качествами оседлого народа так же, как и глинобитными жилищами, заменившими им юрты, монголььалаша резко отличаются от своих северных и южных братьев. Почва оазиса весьма плодородна и подобно тому, как в Восточном Туркестане или Кашгарии, требует лишь обильной поливки. Если более внимательно остановиться на растительности оазиса Дын-юань-ин, то мы заметим, кроме тополя (Populus alaschanica) и ильмов, гордо поднимающихся над постройками, ещё очень много как древесных, так еще более кустарниковых или травянистых пород... В княжеских парках и садах более или менее обыкновенны: сосна (Pinus densata), ель (Picea Schrenkiana), вяз (Ulmus pumila), ясень (Fraxinus sinensis [Fraxinus chinensis]), можжевельник, хвойник, туя (Thuja orientalis [Biota orientalis]), несколько видов сирени; ива в оазисе встречается также часто, вдоль речки и оросительных канав... В садах яблони, груши, сливы, вишни, смородина, крыжовник, малина и др., а на огородах и полях: ячмень, овсюк, гречиха, чечевица, конопля, лен, мак, картофель, лук (Allium fistulosum, A. oleraceum [Allium sp., A. oleraceum в Монголии и Тибете не встречается]), чеснок (Allium sativum), морковь, свекла, редька, горох, бобы, спаржа; там и сям отдает пряным запахом вика (Vicia sativa), равно посевная и хмеле-видная люцерна (Medicago sativa, M. lupulina); у окраин и изгородей вьётся ломонос (Clematis intricata); тут же подорожник (Plantago mon-golica, P. depressa), щавель (Rumex erispus), солодка (Glycirriza ura-lensis), астра (Aster altaicus), чертополох (Cirsium segetum), гусиная лапчатка (Potentilla anserina, P. multifida, P. bifurca), хвощ полевой (Equisetum arvense, E. ramosissimum), белена черная (Hyosciamus niger [Hyoscyamus niger]), лютик (Ranunculus plantagitnifolius [Ranunculus ruthenicus]), щетинник (Setaria viridis), горькая трава (Saus-surea crassifolia). Вообще же говоря, как в самом оазисе Дын-юань-ине, так и на его окраинах (высоких и низких местах) более или менее обыкновенны ещё и следующие формы растительности: хармык (Nitraria Schoberi), Reaumuria songarica, ива плакучая (Salix babylonica), вьюнок (Convolvulus sagittatus [С. sagittifolius], С. Ammani), Sophora alopecuroudes, липучка (Echinospermum strictum [Lappula stricta]), кресс (Lepidium la-tifolium, L. micranthum [L. apetalum]), триостренник (Triglochin mari-timum [Triglochin maritima]), млечник морской (Glaux mari-tima), сугак (Lycium chinense), Oxygraphis cymbalariae, Oxytropis aciphylla, рдест или водяная капуста (Po>tamogeton pectinatus), Mulge-dium tataricum, чилига (Caragana tragacanthoides), солянка (Salsola collina), козелец (Scorzonera mongolica), белая лебеда (Chenopodium album), лох (Elaeagnus hortensis [Elaeagnus angustifolia]), амарант (Amaranthus paniculatus), полынка (Artemisia sacrorum), тысячего-ловник (Vaccaria vulgaris [Vaccaria segetalis]) кишнец (Coriandrum sativum), щетинник (Setaria viridis), портулак (Portulaca olearacea), жеруха болотная (Nasturtium palustre) и проч. Одно-два озерка окаймлены камышом или тростником (Scirpus marffimus, Phragmites communis), а в самой воде виднеется водяная сосенка (Hippuris vulgaris). В озерках живут лягушки (Rana amurensis [Rana chensinensis — азиатская лягушка]). В северной части оазиса поднимаются высокие стены крепости с фланкирующими башнями не только по углам, но и посередине. Вершина весьма прочной глинобитной стены выложена обожженным кирпичом и увенчана каменным барьером с бойницами... Вдоль южной части крепости—вне её тянется основная линия торговых домов; приблизительно, в середине этой улицы к породу подходит бо-льшая южная дорога, тоже заполненная в этом районе торговыми помещениями; она пролегает вдоль подножья массива Ала-шаня и дальше к Нань-шаню. Внутри крепости, рядом с дворцом цин-вана, стоит большой, богатый монастырь «Ямунь-хит», основанный в год «Черной собаки» (⁴⁶), то есть, приблизительно, сто шестьдесят восемь лет тому назад, и исповедующий учение Цзонхавы. Южная, или правильнее юго-западная, часть оазиса называется «Маньчжурским подворьем». Здесь раньше жили братья цин-вана— Ши-е и Сан-е, ныне покойные, сумевшие устроить себе прелестные усадьбы. Широкая опрятная улица, по которой подобно ручью катится боковой прозрачный арык, осенённый тополями, и тенистые сады князей были моими любимыми местами для прогулок. Особенно нравился мне парк князя Ши-е с своими вековыми деревьями, садовыми кустарниками, вывезенными заботливым хозяином из Китая, уютными красивыми беседками, гротами и чудной тополевой аллеей, ведущей от арочного входа в парк к дому. В настоящее время в этом уголке царила гробовая тишина. По местным обычаям, со смертью мужа вдова не может принимать гостей — мужчин, не может вообще устраивать приемов и увеселений. Лишь изредка собираются к ней приятельницы-женщины, чтобы вместе поплакать и помянуть усопшего. Этот обычай, повидимому, строго исполняется, так как при моих частых посещениях Маньчжурского подворья встречались одни только женщины да малые дети... Здесь же, на окраине оазиса, имел некогда свое летнее пребывание покойный алаша-цин-ван; его дворец, представлявший сейчас запустелые развалины, омывался глубокими каналами, отделявшими княжеские постройки от других служб — театра, беседок, павильонов — ив целом напомнил собою богдоханские покои в миниатюре. Непосредственно к самому дворцу примыкала группа холмов, пересечённых логами, где был устроен зоологический сад; в прежнее время здесь разгуливали на свободе маралы, куку-яманы, аргали и прочие представители местного животного царства. Теперь всё это как бы вымерло, а многое беевозвратно погибло во время дунганского восстания в 1869 году..... Каким-то чудовищным ураганом, уничтожавшим всё на пути, пронеслись повстанцы дунгане (⁴⁷) по провинции Гань-су... Монголия, в особенности Южная, подверглась также беспощадному разгрому. Вообще следует заметить, что в настоящее время город Дын-юань-ин, княжеский дворец и самая крепость, независимо от внешних причин, какой, например, явилось нашествие дунган, находятся в состоянии упадка. Все постройки давно не возобновлялись и нуждаются в капитальном ремонте... Древний вид крепости, монастырских построек и торговых улиц, между прочим, неизменно напоминал всем нам, членам экспедиции, план мёртвого города Хара-хото, с которым Дын-юань-ин, вероятно, имеет много общего... Ещё большее сходство с Хара-хото нашёл геолог экспедиции в своей первой поездке из Дын-юань-ина в хребет Ала-шань, при посещении им китайского города Нин-ся и его окрестных полей. «Теперь мы пошли к Нин-ся»... пишет А. А. Чернов². «В левой стороне От нас видна была большая башня (субурган) и кумирня, горевшая уже третий день. «На полях производились различные работы. Мак частью уже отцвёл, и китайцы собирали сок, надрезывая массивные коробочки... Посевы мака всегда занимали отдельные участки, ещё издали выделявшиеся своей пестротой. Среди рисовых плантаций китайцы бродили по колено в воде, выдергивая какую-то траву... Встречались значительные площади, залитые водой и поросшие камышом. На них кипела своя жизнь: носились чайки, цапли, утки, стонала выпь, раздавались мелодичные голоса певчих птичек. «Вспомнив окрестности Хара-хото в низовьях Эцзин-гола, я только теперь ясно представил себе условия существования заброшенного го-рода,- и там можно видеть следы такой же системы орошения, размеренные площади, остатки бывших на них построек. Вся жизнь была тесно связана со сложной сетью каналов и неминуемо должна была замереть, как только была нарушена главная водная артерия края». По прибытии экспедиции в Дын-юань-ин, следуя всем правилам этикета, мы с алаша-цин-ваном обменялись визитными карточками, после чего монгольский владетельный князь прислал ко мне своего второго сына Арью с приветствием. С своей стороны я отправил князю с семейством подарки, среди которых между прочим были: несколько часов, парча, коралловые браслеты, граммофон и проч... Двадцать четвёртого апреля, приведя себя в нарядный вид, члены экспедиции, во главе со мною, сели в княжеские тележки и, сопровождаемые конвоем гренадер и казаков, проследовали городом в старинное помещение алаша-вана. Всюду по пути виднелись вытянутые физиономии любопытных уличных зевак... Тяжело спустившись со ступеней крыльца, с двумя младшими сыновьями, князь встретил гостей на некотором расстоянии от своего жилища и, ласково улыбаясь, пригласил в приемную, где мы просидели около получаса. По выражению лица цин-вана и по той приветливости, с которой он беседовал с нами, можно было угадать, что он искренне рад нашему приезду и действительно от всей души готов служить всем, чем может. Я, конечно, прежде всего поблагодарил радушного хозяина за руку помощи, протянутую экспедиции в пустыне, на что князь любезно ответил, что надеется и впредь быть нам полезным. Расспросив о пути следования и о наших дальнейших планах, местный управитель коснулся интересного вопроса о текущих событиях в Европе, а также о состоянии Русского государства; при этом он проявил большой такт и необыкновенную деликатность, боясь огорчить меня каким-нибудь неосторожным словом... Останавливаясь на мельчайших подробностях, ван вспомнил мое Монголо-Камское путешествие и отметил, что с тех пор у меня изменились эполеты... «дослужился уже до отличий, виденных мною у Николая» (Пржевальского) , задумчиво сказал князь, тихонько перебирая висюльки эполет своими безупречно чистыми тонкими пальцами... Переходя затем к моим товарищам по путешествию и узнав, что среди них есть геолог, любознательный ван и его сыновья наперерыв спешили показать ему различные табакерки и другие каменные изделия, спрашивая названия составлявших их горных пород. «Поедете в хребет Ала-шань», заметил управитель, «узнайте — есть ли там золото, серебро и драгоценные камни; покойный Николай [Пржевальский], показывая мне образцы камней, говорил, что в наших горах есть драгоценный красный камень, и предполагал в следующее путешествие привезти сюда геолога для более тщательного исследования наших горных богатств». Алаша-цин-ван оказался вообще настолько культурным человеком во всех отношениях, что разговаривать с ним было не только интересно, но иногда даже поучительно. Имея представление о выгодах и благах хлебопашества, князь с помощью нашей со вниманием разбирал вопрос о том, каким образом извлечь из хребта Ала-шаня наибольшее количество влаги. При этом невольно напрашивался пример проведения скрытых под землёй галлерей, или кэризов (⁴⁸), которыми с таким успехом пользуются в Восточном Туркестане, в Турфано-люкчунской котловине . После приятной беседы с цин-ваном, во время которой ответственную роль драгомана нес испытанный в этом деле Ц. Г. Бадмажапов ², мы прежним порядком вернулись к себе, на окраину города, и с удовольствием сбросили парадное одеяние, быстро облекшись в свое старое удобное дорожное платье. После пребывания в городе мы всегда чувствовали некоторое утомление — слишком непривычными для нас казались шум, сутолока и вообще многолюдство после тишины пустыни... Благодаря порядочности, с которой держали себя представители русской торговой колонии в монгольском княжестве Алаша, престиж русского имени стоял высоко, и местные власти сочли своим приятным долгом озаботиться доставлением из Пекина еженедельной почты, вследствие чего и мы имели возможность также поддерживать с родиной довольно тесную связь. Первые дни пребывания в Дын-юань-ине промелькнули незаметно. На главном биваке работа не прерывалась ни на минуту—днем приводились в порядок дневники, сортировались коллекции, освежался спирт, исследовались ближайшие к крепости горные увалы, вычерчивались карты к отчетам... Периодически велись расспросы о близких и далеких окрестностях, приобретались этнографические коллекции... Мои младшие сотрудники: незаменимый Иванов и Полютов сооружали будку для метеорологической станции, причём не мало хлопот было с лесом, который удалось добыть лишь с большим трудом и за дорогую цену... По вечерам производились астрономические определения географических координат... Двадцать пятого апреля оба мои препаратора Телешов и Мадаев, а также собиратель растений и насекомых Четыркин, втроем снарядились в экскурсию и перекочевали в одно из ближайших ущелий западного склона хребта Ала-шаня. Тихое ущелье Субурган-гол встретило моих спутников приветливо. Несмотря на отсутствие ручьев и речек³, придающих жизнь и обаятельную прелесть всяким горам, здесь среди леса водились маралы (Cervus) и порядочное количество птиц, за которыми наши охотники экскурсировали с увлечением. В первые две недели было добыто свыше двадцати видов [птиц], до тех пор не имевшихся в орнитологической коллекции экспедиции, и с любезного разрешения владетельного князя — три марала (Cervus asiaticus [Cervus elaphus sibiricus]). Живая, привычная в горах деятельность и новая свежая альпийская растительность давали полное удовлетворение... Тем временем тепло надвигалось заметно. Бывало уже с раннего утра солнце греет ощутительно [температура в семь часов утра в тени 20° С]; в спокойном воздухе реют и щебечут ласточки, воркуют голуби, баботонят удоды. Иногда с резким визгом проносятся стрижи. А однажды пара больших дроф протянула над домом, в котором проживала экспедиция... Самые разнообразные мухи жужжа пролетают из стороны в сторону; изредка показываются и маленькие бабочки... Так как возможно полное обследование природы Южной Монголии, именно той ее части, которая носит название Алаша, входило в специальные задания экспедиции, то А. П. Семенов-Тян-Шанский (⁴⁹), обработавший по нашей просьбе значительную часть энтомологических сборов экспедиции, даёт общую характеристику фауны Алаша на основании изучения свойственных ей жесткокрылых (жуков) и отчасти перепончатокрылых насекомых. ...В тихие дни атмосфера становится удивительно прозрачной; хребет Ала-шань открывается во всех подробностях: видны вершины,, ущелья, отдельные скалы и лес; издали резко отмечаются места падения пород, слагающих массив. Но всё это — до первого движения воздуха. Лишь только поднимаются хотя бы слабый юго-западный или юго-восточный, сменяющие друг друга ветры, как с поверхности земли отделяется пыльная дымка, затмевающая всё вокруг. В широко-раскинувшейся по. сторонам пустыне появляются высокие тонкие, часто весьма затейливых очертаний вихри и кажется, что эта пустыня вот-вот надвинется и поглотит в своих знойных объятиях цветущий зелёный оазис. В лучшее вечернее или утреннее время мы любили подниматься на соседнюю с домом высоту и любоваться очаровательной картиной гордых гор Ала-шаня, игравших мягкими переливами красок; по гребню искрились косые солнечные лучи, а над ущельями разливалась сизая дымка, медленно выползавшая на скаты. Особенно контрастно вырисовывалась тогда главная священная вершина Баин-сумбур, привлекавшая ежегодно летом, в июне или в июле, благочестивых монголов, собирая их к своему центральному обо с молитвой, жертвоприношениями и особыми торжественными богослужениями. В бинокль определённо намечалась лесная растительность среднего пояса священного массива и даже отдалённые альпийские луга. По словам местных жителей, последние пять лет в монгольском княжестве Алаша царила большая засуха, что в соединении с общей скудностью воды и отсутствием порядочных рек и речек повлекло за собой неурожай хлебов. Лишённое главного жизненного подспорья, многочисленное население оазиса беднело, беднел постепенно и управитель, задолжавший с своими тремя хошунами пекинскому двору около трехсот тысяч лан серебра. Месяц апрель близился к концу; сухость атмосферы продолжала оставаться крайнею, а потому пыль, поднимаемая западным ветром_?постоянно наполняла воздух и увеличивала духоту. Тем не менее весенняя жизнь быстро развивалась. За мухами и жуками вскоре появились мелкие насекомоядные птички — славки, мухоловки, горихвостки, крапивники; попорченная морозом и снежным штормом зелень стала давать новые побеги. На окраине оазиса почти под каждым опрокинутым камнем можно встретить двух-трех, а то и большую компанию скорпионов (Buthus eupeus mongolians Bir.; subsp. nov.). Первого мая в 1 час дня в тени термометр показывал уже 27,2° С, явились мелкие насекомоядные птички—славки, мухоловки, горихвостки. Этот день ознаменовался для нас очень приятным событием: в первый раз за всё путешествие русских алаша-цин-ван лично почтил экспедицию своим посещением, тогда как прежде и по отношению экспедиций Н. М. Пржевальского, и по отношению моей Монголо^Камокой, или Тибетской, ой ограничивался присылкою своих братьев или сыновей. Как и следовало ожидать, пребывание экспедиции в людном центре сильно увеличило личные расходы путешественников. Всем невольно хотелось приобрести что-нибудь на память, все увлекались безделушками китайского, или местного производства. С помощью Ц. Г. Бадма-жапова и других алашанских друзей я собрал немало образцов буддийского культа, преимущественно металлических и писанных на полотне бурханов; не прошли мимо нас и исторические художественной работы бронзовые вазы или картины. Всё это приобреталось от потомков тайчжи, дворян, частью за деньги, частью в обмен за лучшие личные предметы.... Шестого мая наша экспедиция в полном составе обедала у цин-вана. Князь принял нас, как всегда, радушно и учтиво: мы сразу прошли в парадную столовую, открывавшуюся окнами на сцену домашнего театра, а конвой остался в соседной комнате с чиновниками и сыновьями управителя. Когда мы сели за стол, представление было уже в полном разгаре: на сцене фигурировала женщина-героиня, одержавшая несколько блестящих побед над воинственными соседями; актеры казались в ударе и с трогательной правдивостью изображали животрепещущие моменты военно-героической эпопеи, как, например, отъезд храброй женщины на войну, прощание ее с матерью и, наконец, доблестное возвращение на родину. Третий сын цин-вана, У-е, любитель искусства, не отходил от театра, давая всё время советы и приказания, волнуясь за исход представления. Грим, костюмы, оригинальная китайская музыка — не оставляли желать ничего лучшего и особенно чаровали при эффектном вечернем освещении. Начавшийся на исходе дня вялый разговор с ваном к вечеру оживился; а когда стол разукрасился всевозможными яствами, тарелочками и чашечками — все увлеклись едой и театром, забыв всякую натянутость и строгость в обращении. Блюд подавали много — от тридцати до тридцати пяти, со включением пресловутых «ласточкиных гнезд». Больше всего по вкусу гостям пришелся всё тот же неизменный баран — наша повседневная еда во время путешествия — великолепно приготовленный по-монгольски «на всякий случай». Последнее блюдо в счёт не входило, но лучшим образам выручило и поддержало славу гостеприимного хозяина... Из питий нас угощали сначала довольно невкусной рисовой настойкой, а затем—отличным европейским шампанским.... Женщины вообще не присутствовали на обеде; им была отведена отдельная изолированная комната, откуда они всё же имели возможность следить за исполнением пьесы. Князь на несколько минут выходил к экспедиционному отряду и оказал ему, по-местному, большую честь, выпив рюмку вина за здоровье чинов конвоя и пожелав им успеха в дальнейшем странствовании. Следуя обычаям страны, по окончании празднества мы послали актерам в благодарность слиток серебра; не забыли также и поваров; таким образом, в общей сложности, обед у цин-вана нам стоил около пяти фунтов [2 кг] китайского серебра... Торжество закончилось поздним вечером; мы шли обратно пешком, окружённые свитою с фонарями; по случаю большого приема у цин-вана ворота города оставались всё время открытыми. Работы экспедиции шли своим чередом: постройка метеорологической будки приходила к концу; толковый наблюдатель Давыденков, бывший сельский учитель, усиленно готовился к ответственной деятельности; мои старшие сотрудники Чернов и Напалков снаряжались в большой разъезд; им было поставлено задачей — изучение хребта Ала-шаня на обоих его склонах, то есть на западном и восточном, с проло-жением маршрута до северной окраины гор, уже перешедших на правый берег Хуан-хэ. Прилежащая часть долины этой реки также входила в план работ моих спутников. Для ведения зоологических сборов и для услуг в пути я командировал с экскурсантами препаратора Мадаева и двух нижних чинов. По отъезде товарищей я принялся за систематическую сортировку предметов, добытых в Хара-хото; таким образом составилось десять ящиков , готовых к отправлению в Русское Географическое общество. В свободное время я занимался фотографией, тщательно изучая аппарат и самолично проявляя снимки. При этих работах меня часто сопровождал молодой князь У-е, тоже увлекающийся фотографированием. Вообще говоря, сыновья цин-вана не забывали экспедицию и я постоянно имел с ними общение. Старший сын и наследник Алаша Да-е, отсутствовавший в Лань-чжоу-фу, также посетил нас тотчас по своем возвращении и выразил мне самое искреннее расположение. Он держал себя уже по-европейски, имел обычные белые, маленького формата визитные карточки и, принимая посетителей, усаживал их не на пол, а в мягкие кресла перед столом, покрытым бархатною скатертью. Сидя с этим культурным молодым человеком за чашкой чая и кушая печенье, я с удовольствием беседовал о всевозможных вопросах, касающихся Китая, Россия и в частности их «заброшенного уголка» — Алаша, в то ж© самое время наблюдая, как в противоположной женской половине дома мимо окон то и дело проходили маньчжурки, монголки и высокая миловидная супруга Да-е, всё же скрывавшаяся от посторонних взоров. Метеорологическая станция экспедиции начала регулярные наблюдения с пятнадцатого мая; все физические инструменты, в том числе и самопишущие приборы Ришара — барограф и термографе)— действовали надлежащим образом. Производя периодически поверочные астрономические определения, мне удалось между прочим найти точное месторасположение Дын-юаяь-ина, пользуясь несколькими удачными покрытиями звёзд неосвещенным диском луны. Почта попрежнему баловала нас и приносила известие не только через Пекин, но изредка и через Ургу, где любезный Я. П. Шишмарев особенно наблюдал за скорейшей доставкой нашей корреспонденции. Этим путем я получил письмо от известного хамбо-ламы Доржиева , искренно порадовавшего меня и невольно навеявшего на меня размышления о далай-ламе. Сейчас тибетский первосвященник находился в Пекине или монастыре У-тай, но осенью или зимою собирался отбыть в Амдо, в монастырь Гумбум, где в тайнике души я очень надеялся его встретить и действительно встретил, но об этом речь впереди. ...В хорошие, ясные дни, когда солнце уже склонялось к закату и становилось прохладнее, мы нередко упражнялись в стрельбе из винтовок. В это путешествие я особенно серьезно смотрел на вопрос поднятия боеспособности экспедиционного отряда и добивался от своих молодцов-спутников безупречного попадания в цель, так как имелись весьма основательные причины опасаться нападения туземцев. Пользуясь неудачами, постигавшими русские войРска во время японской войны, китайцы массами похищали* и увозили к себе русские военные ружья, снабжая ими горные дикие племена, населявшие Нань-шань, а главным образом Амдоское нагорье. Воинственные обитатели гор и высоких степей в глубине Азии представляли теперь более грозную силу и при своих разбойничьих нападениях на экспедицию могли оказать значительное сопротивление горсточке русских исследователей, заброшенных в глубь азиатского материка. С этим грустным явлением необходимо было считаться. Кроме винтовок, я заодно упражнялся также в стрельбе из штуцера Ланкастера, некогда принадлежавшего Н. М. Пржевальскому, и получал прекрасные результаты. Наша стрельба привлекла любопытство местной публики, состоящей из монголов и китайцев, и часто вызывала с их стороны громкое восхищение по поводу отличных попаданий в цель. По уходе моих спутников я обыкновенно ещё долго оставался на вершине холма, господствовавшего над Дын-юань-ином. Теперь было самое лучшее время — солнце скрывалось за горизонт, небо наряжалось в блестящие тона и чувствовалась ещё большая прохлада воздуха... Отсюда пустыня была видна на далекое расстояние, словно в морском просторе, тогда как ближайший её край кругом обступал оазис. Со стороны города не долетало ни одного живого звука, не показывалось ни одного живого силуэта: селяки возвратились с полей и скрылись за свои непроницаемые стены. Тем временем заря картинно разлилась над пустыней и ещё картиннее отразилась на !вершинах Алашанского хребта. Над ущельями попрежнему сгустилась синяя дымка, медленно выползавшая на крутые скаты... Ещё каких-нибудь полчаса и летняя ночь спустилась на землю...

Версия для печати

Меню

Информация

ОАЗИС ДБШ-ЮАНЬ-ИН