ГОРЫ ГУРБУН-САЙХАН
СТАВКА БАЛДЫН-ЦЗАСАКА И СЛЕДОВАНИЕ К ЭЦЗИН-ГОЛУ.
Характеристика пути через гори Гурбун-сайхан: северный склон, перевал Улэн-дабан и южный склон- — Приветствие от Балдын-цзасака и наш лагерь в соседстве со ставкой этого монгольского князя. — Первое знакомство. — Частые свидания, переговоры о дороге на Эцзин-гол и о развалинах Хара-хото (aD). — Экскурсия вглубь Цзун-сайхана. Бедность животной жизни. — Сборы в пустыню. — Горы Шара-хода.— Урочище Буктэ.— Безотрадная пустыня и первое впечатление при виде озера «Сого-нор». еличествснный массив Гурбун-сайхан , к которому мы теперь приближались, состоит как бы из трех отдельных хребтов: западного— Барун-сайхан, среднего — Дунду-сайхан и восточного — Цзун-сайхан, расположенных на одном общем обширном и высоко- поднятом пьедестале. В. А. Обручев 3, который в свое время также обратил серьезное внимание на такое резкое деление рассматриваемого массива в вертикальном направлении, справедливо полагает, что вертикальное простирание пьедестала над прилегающими долинами превосходит относительную высоту самого хребта, лежащего на этом пьедестале.
По
мере приближения к Гурбун-сайхану горы вырастали; все яснее и ярче
белел снег, покрывавший северные склоны Дунду-сайхана в их верхнем и
среднем поясах. Передовые цепи — Аргалинтэ и Халга, продолжением
которых на востоке служили отдельные вершины Буйлусэн, Дэн и Хучжар,
заслоняли собою некоторые части главного массива и суживали горизонт.
Растянувшись длинной верейицей по ковыльной щебневой степи предгорья,
наш караван особенно выделялся на золо- тистом
фоне пышной густой травянистой растительности. Эти прекрасные пастбища
привлекали к себе не только монголов с их табунами лошадей, рогатого
скота и баранов, но также и диких обитателей степей, быстрых,
грациозных цаган-цзере (Gazella gutturosa) и хара-сульт (Gazella
subgutturosa), которых мы во множестве наблюдали на нашем пути. Живя в
постоянном соседстве с домашним скотом мирных кочевников, эти
прелестные животные мало боятся людей, а потому держатся не очень
строго и нередко позволяют любоваться собою, подпуская в меру хорошего
выстрела. Таким образом, без особого труда, нами был добыт отличный
экземпляр молодого самца Gazella gutturosa...
Пользуясь
близостью стойбища должностного лица монгольской власти,
тусалакчи-цзасака, я на время оставил караван и заехал к нему, с тем, чтобы заручиться местным проводником. Несмотря на то, что сам тусалакчи
находился в отсутствии — в Пекине, — я был очень любезно принят его
супругой, которая обещала всякое содействие и действительно в тот же
вечер прислала нам проводника.
Дальнейший путь пересекал пригурбун-сайханскую степь, напомнившую мне, между прочим, по своему общему характеру, степи Куку-нора; пройдя ее, экспедиция расположилась на ночлег в урочище Цаган-иргэ-буцэ, с расчётом на следующий день перевалить хребет и спуститься в ставку монгольского князя Балдын-цзасака, где мы намеревались устроить довольно продолжительную остановку.
Упорно
преследовавший нас в течение значительного периода времени резкий
юго-западный ветер дул и на этот раз, но, по обыкновению, к вечеру
стих. Омрачавшая воздух тонкая пыль была отброшена в долину, на
прозрачном небе заиграла дивная заря... Зори Центральной
Монголии вообще отличаются необыкновенной тихой прелестью. Чистый воздух
способствует тому, что нежные переливы тонов выступают как то особенно
рельефно и создают неподражаемую по своему художеству картину. Долго,
бывало, стоишь недвижимо и молча смотришь в сторону тускнеющего
заката; краски ежеминутно меняются, переходя от пурпурных к розовым и
фиолетовым. Небо постепенно становится темнее, глубже, и одна за
другою загораются звезды, сначала первой, затем средней и малой
величины... Луна украдкою выглядывает из-за отдаленных, резких по
очертаниям вершин гобийских высот... Природа земная засыпает, а
небесная открывает свое заманчивое величественное царство...
На
следующее утро, восемнадцатого февраля, мы выступили в дорогу с
особенным подъёмом духа, так как все были осведомлены, что остался лишь
один переход до приятного, заслуженного отдыха на южных склонах
Монгольского Алтая... Вид приближавшихся гор невольно радовал глаз.
Теперь уже ясно выступали отдельные скалы, расщелины, альпийские луга.
Еще несколько верст, и экспедиция вступила в узкое извилистое, отчасти
засыпанное снегом ущелье, которое должно было привести нас к перевалу.
Чем выше мы поднимались, тем круче и каменистее становилась тропинка. Внизу, под нами на луговой террасе, виднелись
«кэрэксуры» (древние могилы ) в виде каменных пирамид, по дну ущелья
бежал, монотонно журча, ручей, а кругом стояла невозмутимая мертвенная
тишина, Редкие кочевья монголов жались в пазухах гор, по унылым утесам
держались одни красноклювые клушицы
(Graculus graculus [Pyrrhocorax pyrrhocorax]), да кое-где вспархивали альпийские вьюрки (Montifringilla alpicola)...
Перевал Улэн-дабан (30)
расположен в западной части Дунду-сай-хана и, как все перевалы не
только в Монголии, но и вообще в Центральной Азии, увенчан обо. Вблизи
обо на плоской, занесённой снегом вершине перевала, мы были встречены
вестовым монголом, который должен был указать экспедиции точное
местонахождение ставки Балдын-цза-сака. Здесь же мы произвели
барометрическое определение абсолютной высоты Улэи-дабана, выразившееся в 7 985 футах [2436 м], а затем стали осторожно
спускаться к югу, куда Гурбун-сайхан обрывается особенно крутыми и
высокими утесами... Вблизи нас гордо, без взмаха крыльев, парил бурый
гриф (Vultur monachus [Aegypius monachus]), а внизу, в стеснённой части
ущелья, с подтянутыми к туловищу крыльями стрелою пронёсся мощный
сокол типа Gennaia [Falco]...
Оставив
ущелье, мы переменили курс на восток и стали подвигаться вдоль южного
подножья скалистых гребней массива, пересекая многочисленные узкие
овраги и лога, которые предательски скрывали расстояние. Лучший
монастырь балдын-цзасакских владений, Хошун-хит, приютился на правой
береговой террасе глубокой балки. Когда мы проходили мимо, ленивые,
апатичные ламы оставили своё убежище и поднимались на приветливые
горные скалы, чтобы погреться на теплом весеннем солнышке. Обширная котловина, примыкающая к южным склонам Барун- и Дунду-сайхана, была покрыта сплошным снегом и ограничивалась на далёком южном горизонте плоскими горами Ихэ- и Бага-аргалинтэ...
Наши
усталые верблюды тащились вперед очень медленно:; все мы с нетерпением
ожидали, когда, наконец, покажется ставка местного управителя... Вдруг,
совершенно неожиданно, словно из земли вынырнули два всадника: один из
них был участник экспедиции — казак Бад-мажапов, командированный мною
ещё с перевала вперед, с приветствием монгольскому князю, а другой —
чиновник Балдын-цзасака, привезший мне поклон своего начальника, вместе
с голубым хадаком и приглашением на «чашку чая»... Через несколько
минут, обогнав усталый караван, мы вступили в урочище
Уголцзин-тологой, где на приветливом лугу уже стояли две юрты и голубая
палатка, предусмотрительно приготовленные для участников экспедиции. Это видимое внимание к нам— путешественникам — и доклад Бадмажапова искренне порадовали меня и я с особенным удовольствием отправился пить чай к гостеприимному Балдын-цзасаку.
Состоящая
из четырех юрт княжеская ставка была расположена восточнее, в
расстоянии почти версты от нас, в .небольшой лощине и несколько скрыта
от глаз. У первой, предназначенной для гостей юрты, нас любезно
встретили чиновники, которые тотчас по входе в юрту, усадили меня на
почётное место; перед моим мягким сиденьем из ковровых подушек
незаметным образом появился маленький столик с угощением — чашкой
монгольского (с молоком и маслом) кирпичного чая и целым блюдом превкусных хлебных лепешек, сахара и изюма. Вскоре показался и радушный хозяин, прифранченный парадным одеянием...
Маленького роста, с приятным, открытым, не лишённым некоторого благородства лицом и живой общительной речью, добродушный старичок Балдын-цзасак с первой встречи возбудил во мне чувство самой искренней симпатии... Обменявшись приветствиями, князь стал расспра-
шивать
меня о ходе путешествия, о страннической жизни, о нашей родине, и
припомнил, как в моё предыдущее путешествие мы с ним заочно
переговаривались через посредство его чиновников и моего незаменимого,
тогда юного, спутника Цокто Гармаевича Бадмажапова... Приближение
каравана к месту лагеря прервало нашу дружескую беседу и.
распрощавшись с своим новым приятным знакомым, я поспешил навстречу
первому подходившему эшелону.
К вечеру того же дня князю были посланы подарки.
С
первого дня расположения нашего бивака при урочище Угол-цзин-тологой мы
наладили барометрические и другие регулярные метеорологические
наблюдения, наметили ряд необходимых астрономических определений и
желательных геологических и зоологических экскурсий в горы. Всё,
казалось, благоприятствовало нам, ощущалось лишь маленькое неудобство
от отсутствия воды, которую приходилось заменять талым снегом,
залежавшимся под тенью горных выступов, и малого количества дрон.
Абсолютная высота Уголцзин-тологоя выразилась в 6160 футов [1878 м].
Весна постепенно, как бы боязливо, вступала в свои права: ночная
гшштаГная температура до конца февраля упорно держалась от 15 до 12° С,
первый раз, днём1 в тени, записано было показание термометра выше нуля (0,8° С) только 27 февраля2...
Горы Цзун-сайхае заметно темнели, освобождаясь от снежного покрова,
который уже почти исчез в примыкающей к ним с юга котловине Устыи-тала.
В пасмурные дни снежные тучи убеляли морщины прилежащих гор, но этот
свежий снег обыкновенно скоро испарялся. Воздух, вообще говоря, был
крайне сух. В самом конце февраля в ущельи ближайших гор, в колодце,
нами были обнаружены креветы, державшие себя весьма оживленно... Но
больше всего чувствовалось приближение весны на утренних зорях, в
особенности в тихую ясную погоду, когда до слуха долетал отрадный
голос ушастого жаворонка (Otocorys brandti)...
Первые
два-три дня нашего пребывания в Уголцзин-тблогое мы были почти
исключительно заняты переговорами с князем относительно предстоявшего,
пути к Эцзин-голу... И князь и его два советника старались убедить
меня, что в указанном направлении нет дорог, что тут только пустыня —
то каменистая, то песчаная, что даже самые лучшие верблюды едва ли
будут в состоянии дойти до Эцзин-гола. В дальнейшем следовании
экспедиции от Эцзин-гола на Алаша-ямунь, по словам Балдын-цзасака, нам
придется иметь дело с Торгоут-бэйлэ... Во владения же этого
последнего, в конце концов, взялся доставить экспедицию мой приятель,
кстати сказать, за высокую плату.
Когда
вопрос о нашем дальнейшем пути был таким образом решен положительно, и
даже назначено первое марта, как день выступления каравана в дорогу, —
Балдын-цзасак не преминул спросить меня: «Почему вам во что бы то ни
стало желательно итти именно на Эцзин-гол, а не прямо в Алаша-ямунь,
куда и дорога хорошая и времени потребуется меньше, а потому меньше
трудов и лишений и меньше материальных издержек; вероятно»,—добавляет
князь,—«на Эцзин-голе у вас предвидится какой-нибудь большой
интерес?!» — «Да», — ответил я Балдын-цзасаку, — «вы правы: там имеются
очень любопытные развалины ста-
ринного
города!»—«А вы откуда это знаете?» вопрошает мой собеседник. — «Из
книг наших путешественников и из писем! моих друзей», отвечаю я.— «Вон
оно что»,— глубокомысленно протянул князь...— «я слышал о Хара-хото от
моих людей; они бывали там; ведь, действительно, существует город,
обнесённый стенами, но он постепенно засыпается песком... Говорили мне,
что там, на развалинах, бывают торгоуты и копают, и ищут скрытых
богатств... Слышал я, что будто бы кое-кто и находил кое-что... Вот
пойдете, увидите, а может быть что-либо замечательное и сами
найдете... Вы, русские, всё знаете, и только вам под-силу такие работы.
Мне кажется, торгоуты не станут.препятствовать вашей дороге на
развалины, как не будут препятствовать и самым раскопкам; хотя должен
заметить, что до сих пор никто, подобно вам, не был там и торгоуты до
последнего времени тщательно скрывают Хара-хото и старинный путь через
этот город в Алаша-ямунь»... «Пожалуйста», — в заключение сказал
Балдын-цзасак, — «не говорите, что я вам сообщил о развалинах, а просто
заявите, что «сам знаю» и что строго спросил у Балдын-цзасака
проводников и верблюдов для того, чтобы прибыть в ставку
Торгоут-бэйлэ»... Наши улыбающиеся взгляды встретились, я привстал и
крепко пожал обе руки моего приятеля...
Теперь
я более, нежели прежде, лелеял мечту не только попасть на развалины, но
и поработать на них и при счастьи успешными находками древностей
порадовать Географическое общество — тех из моих друзей, которым, перед
отъездом в путешествие я доверил мой затаённый план...
С
моим соседом Балдын-цзасаком я виделся ежедневно; он познакомил меня
со своей семьей, которая состояла из жены — очень представительной
монголки, с крупными, но приятными чертами лица, трех сыновей и трех
дочерей... Два старших сына — болезненные, слабые молодые люди служили
ламами; один — при княжеском хошунном монастыре, другой — в У pre;
младший их брат Цюльтум — красивый, здоровый, лихой монгол,
произведённый китайским правительством в дворянское достоинство, был
мне особенно симпатичен. Бывая часто на экспедиционном биваке, старый
князь особенно интересовался нашим вооружением и не скрывал страстного
желания приобрести револьвер и винтовку Бердана.
Оружие,
вообще говоря, страсть номадов. За оружие номады готовы пожертвовать
почти всем из своего неприхотливого достояния. Когда я подарил
Балдын-цзасаку револьвер и пообещал подарить ещё и желанную винтовку, с
условием, однако, чтобы он уступил мне его старинное монгольское ружьё,
старик так обрадовался, что забыл своё нездоровье, на которое он до тех
пор сетовал, глаза его заискрились, он схватил сначала одно, затем
другое из моих ружей и стал ими прицеливаться, а потом всячески
упражняться;... устав двигаться, князь присел, не выпуская ружей, и
начал их словно ласкать, нежно проводя рукою по стволам... На мой
вопрос к Балдын-цзасаку: «каковы наши ружья?» — князь улыбнулся, поднял
вверх большой палец правой руки, как знак высшей похвалы. В заключение,
моему приятелю была показана русская стрельба из ружей и револьверов:
князь и его свита пришли в дикий восторг!..
Жизнь
на нашем биваке проходила в непрерывных занятиях; закончив деловые
разговоры с Балдын-цзасаком и произведя астрономические наблюдения, мы
занялись сортировкой и кладкой коллекций, три
ящика которых вместе с отчётами и письмами были отправлены на родину.
Очень
часто среди рабочего дня нас осаждали родные и близкие монгольского
князя, а то и просто соседи. Всех этих местных обитателей привлекал
наш, незаменимый в путешествии, музыкальный инструмент — граммофон. В
этом случае, номады, превращались в восторженных любопытных детей. Они
смеялись, стремились залезть головою в рупор, спрашивали кто поет и
особенно восхищались пластинками, где слышался лай собак и пение
петуха!.. Много раз просили воспроизвести подражание ржания лошади,
мычание или крик верблюда, блеяние барана и проч. Оперные вещи им
совсем не нравились, но исполнение русских хоровых песен с
аккомпанементом гармоники или пластинки, передававшие военные марши и
проч., также вызывали бурную радость...
За
всё наше десятидневное пребывание в урочище Уголцзин-толо-гой, нам
только однажды удалось совершить экскурсию в глубь соседних гор.
Скалистая часть Цзун-сайхана, куда мы отправились с геологом А. А.
Черновым и двумя препараторами, в своих наиболее выдающихся частях,
как например, вершина Хайрхан, подымалась до 8200 футов [2500 м] над
уровнем моря и характеризовалась крупными галечными ущельями, в которых
всё же находила себе место травянистая и полукустарниковая
растительность, предпочитавшая вообще мягкие скаты и террасовидные
части долин, обеспечивавшие прокормление многочисленных стад
Балдын-цзасака. По сухим руслам рек во многих местах имелись колодцы с
отличной родниковой водой... Представляя, таким образом, прекрасные
пастбища, горы Цзун-сайхан отличались умеренным и скорее даже
прохладным климатом в летние месяцы, и давали возможность как диким,
так и домашним животным спасаться от изнуряющей жары, царящей летом в
соседней Гоби. В смысле зоологических коллекций наша экскурсия
оказалась крайне не удовлетворительной; из зверей мы видели, да и то на
порядочном расстоянии, лишь волка и антилоп (Gazella sudgutturosa) и
добыли интересную скалистую пищуху (Lagomys). Из птиц же наблюдали
прежних бурых грифов (Vultur monachus [Aegypius monachus]), соколов
(Hierofalco et Tinnunculus [Cerchneis]), альпийских вьюрков
(Montifringilla alpicola), филина (Bubo), который взлетел с горного
ската и вскоре скрылся из глаз, но добыть удалось только завирушку
(Spermolegus fulvescens [Prunella fulve-scens])... Зато геолог, как
всегда, был щедро вознагражден обстоятельным сбором пород, слагающих
восточную часть массива Гурбун-сайхан...
В
ближайшей окрестности нашей стоянки по части пернатых было также бедно
по количеству особей и по разнообразию их. Самым обыкновенным
посетителем экспедиционного бивака был чёрный ворон (Corvus corax),
который неделимой парой появлялся с утра, проводил с нами весь день, а
на ночь улетал в ближайшие горы; затем маленькое оживление вносили
вьюрки (Montifringilla alpicola et Pyrgilauda davidiana), да
саксаульная сойка (Podoces hendersoni)... Крупные соколы и орлы, а
также быстрокрылые#больдуруки (Syrrhaptes paradoxus)
показывались только на далёком расстоянии; хотя, впрочем, больдуруков
мы нередко чувствовали, находясь и внуттзи юрты или палатки, так как
эти птицы пустыни своё присутствие обнаруживали резким шумом крыльев
или оригинальным звонким голосом...
Между
тем время летело быстро; близился конец февраля, этого бурного,
холодного месяца. По нашим наблюдениям, тихие дни встреча-
лись
в виде исключения, обыкновенно же дули стойкие западные, с большим или
меньшим уклонением к северу или югу, ветры, приносившие с собою тучи
пыли, которая иногда, надолго омрачала атмосферу. Случалось, однако, и так, что новыми, более сильными порывами та же пыль уносилась вдоль гор. Во время монгольской или гобийской бури положительно
негде укрыться: ветер легко пронизывает войлочные жчлищз... Животная
жизнь тоже замирает — всё прячется, всё затихает и, помимо шума бури,
ничего не слышно кругом. Зато после бури наступает абсолютная тишина и
следующий затем день на редкость хороший: солнце начинает сразу
чувствительно пригревать; снег быстро испаряется; почуяв тепло,
жаворонки (Qtocorys brandti [Eremophila alpestris Brandti]) поднимаются
в небесную высь, и песня их звучит по-весеннему...
С
приближением конца февраля приближался и день выступления каравана в
дальнейший путь. Люди отряда, с фельдфебелем Ивановым во главе,
энергично заканчивали ремонт походных принадлежностей и заготовку
сухого бараньего мяса , так как, по словам монголов, впереди лежащая
дорога до Эцзин-гола пролегала по пустынной и безлюдной местности. В
свою очередь и мы, члены экспедиции, заканчивали отчёты и последние
письма; словом, всё приводилось в походный порядок. Накануне снятия
бивака мы все положили последние камни — булыжники на вершину большого
обо, сооружённого экспедицией в ставке Балдын-цзасака. Эта каменная
пирамида должна была отмечать собою точное местонахождение астрономического пункта, нанесённого на карту путешественниками, а кроме того — напоминать монголам о продолжительной стоянке экспедиции Русского Географического общества...
Холодным, пасмурным утром, первого марта, мы снялись лагерем и в сопровождении симпатичного князя и его свиты направились на юго-юго-запад.
Небольшая покатость вскоре привела караван в самую низкую часть
прилежащей долины, к колодцу Бартан-худук. Здесь снегу не было и в
помине; температура воды в колодце в 1 час дня выразилась 0,2° С; в
воздухе слышалось отрадное пение маленьких жаворонков (Pseudalaudula
pispoletta Seebohmi [Calandrella rufescens]). Отсюда Балдын-цзасак
должен был возвратиться к своему стойбищу, откочевавшему в соседние
горы. Старик дружественно расстался с нами и на про
щанье успел шепнуть мне на ухо: «Прощай, я уверен, что ты попадешь в Хара-хото
и найдешь в нём немало интересного»... Ещё несколько минут — и мой
приятель исчез из вида: степные лошади вихрем понесли обратно ловких
монгольских наездников.
Благодаря
выдавшейся чистоте и прозрачности воздуха даль открывалась на большое
расстояние. В полуденном направлении синели складки гор и пестрели
дэрэсуном долины. Кочевники все еще жались к горам под защиту их
циркообразных, обращенных к югу. выемок.
Постепенно поднимаясь из впадины Бартан-худук, экспедиция в первый день своего следования втянулась в горы Аргалинтэ, сложенные
.
из
красных порфиритов и крупнозернистых гранитов, имеющих
западно-восточное простирание, а во второй день пересекла названные
горы и остановилась на замёрзшем или точнее обледенелом ключе
Нюдун-булык.
Отсюда
мы совершили две небольшие охотничьи экскурсии в ближайшую горную
группу Шара-хада в надежде добыть горных козлов (Сарга sibirica), что
нам, к сожалению, не удалось. Осторожные звери не давали возможности
подойти к себе в меру выстрела, а крутизна склонов и сопряжённая с этим
трудность хождения по острым камням создавали крайне неблагоприятные
условия для успешного скрадыва-ния. Один раз, с биноклем в руках, мне
удалось всласть налюбоваться на красивых животных, проходивших вдали от
меня, у подошвы горы, в таком последовательном порядке: впереди шла
старая самка, за нею целой линией вытянулась молодежь, а в арьергарде
замыкал движение старый опытный самец. Все звери, видимо, чутко
прислушивались и присматривались к окружающему... Несмотря на дальность
отделявшего нас пространства, я не только стоял неподвижно, но даже
старался не дышать, чтобы не нарушить цельности и естественности этой
картинки дикой животной жизни... Вероятно, эта же самая компания горных
козлов нами была вспугнута в первый день приезда на охоту, когда мы еще
следовали вперед, к месту охотничьего лагеря. Козлы находились на
выступе доминирующей вершины и, увидев нашу кавалькаду, смертельно
испугались, пустились наутек и никогда потом не удалось нам подойти к
ним не замеченными... Из птиц во время своей экскурсии, кроме
красноклювых клушиц (Graculus graculus [Pyrrhoco rax pyrrocoraxj),
бурых грифов (Vultur rnonachus [Aegypius monachus]), соколов типа
Tirmunculus [Cerchneis] и одинокой рыжебрюхой горихвостки (Ruticilla
erythrogastra [Phoeniciirus erythrogastra]), я не видел ничего.
С
вершины Шара-хада открывался чудный широкий вид на все стороны. На юг
далеко убегала пустынная равнина, постепенно исчезавшая в туманной
дымке; с севера горизонт обступали горы, из которых резко выделялась
группа Гурбун-сайхан, красиво и контрастно отливавшая нежно белым
свежевыпавшим снегом. Отсюда наиболее величественным казался пьедестал
гор, тогда как самая ось хребта или его гребень представлялись
соответственно очень малыми; в этом, впрочем, как я уже и заметил выше,
заключается характерная особенность восточной или гобийской части
Монгольского Алтая.
К закату солнца, третьего марта, мы расположились биваком в урочище Хара-обо, несколько южнее большой дороги, к Куку-хото 1 через
Цзурумтай и Цохонын-шили. Этой ночью я наблюдал на небе оригинальное
красивое явление радужного пояса вокруг луны; с севера дул легкий
ветерок, повидимому, не достигавший высших слоев разрежённой атмосферы,
так как тонкие перистые облачка тянулись с юга...
Дальнейший
наш путь пошёл в юго-западном направлении, на пересечение крайне
пустынной, жалкой щебне-*галечной местности, перерезаемой грядами
холмов или горок, с одной сторны, и сухими руслами
между ними—с
другой. На этой безотрадной поверхности земли повсюду валялись образцы
многогранников, источенных и отшлифованных действием ветра и песка.
Единственно, что отрадно оживляло грустный пейзаж, — это антилопы
хара-сульты (Gazella subgutturosa), которых мы за один переход видели
не менее сотни голов... Изредка также высоко в небе кружил или даже
пролетал над нашим караваном, а то и просто опускался на землю, вблизи
монгольских стойбищ — гриф-монах (Vultur monachus [Aegypius
monachus]), имеющий в размахе крыльев свыше сажени.
Постепенно
продвигаясь вниз по слабо выраженной покатости, мы вскоре стали
встречать холмы то жёлтой, то красноватой глины, с обрывистыми
скатами, выраставшие в мираже до огромных размеров; у подножья этих
обрывов часто располагались колодцы, на одном из которых, Амын-усу или
Буктэ, экспедиция приютилась биваком. Стояека выпала отличной: корм для
животных не оставлял желать ничего лучшего, вода также; вблизи самого
лагеря протянулась полоса песчаных бугров с густыми зарослями саксаула,
дававшими прекрасные дрова.
Весеннее
тепло надвигалось заметно: на солнечных пригревах начали показываться
первые жуки-долгоносики и пауки; в саксауловых зарослях местные воробьи
(Passer ammodendri stoliczkae) оживлённо чирикали, слышались голоса
чечеток (Aegiothus linaria linaria [Acanthis flammea]), а в воздухе
звонко раздавалась песнь хохлатого жаворонка (Galerida cristata
leautungensis). Грызуны-песчанки, преимущественно крупные (Gerbillus
giganteus? [Rhombomys opimus]) то и дело с писком выскакивали
из своих глубоких норок и, став на задние лапки, с любопытством
взирали на окружающее. Живущие настоящими отшельниками, вблизи
колодца, бедняки монголы специально занимаются ловлей этих грызунов,
которых употребляют в пищу, уверяя, что их мясо гораздо нежнее
бараньего. При помощи примитивных деревянных капканов искусный ловец
может наловить в течение дня до тридцати маленьких зверьков. Получая
таким легким путем подспорье в мясном довольствии, эти монголы, так же
как и алашанцы, умеют добывать себе без особых усилий и зерновой хлеб —
сульхир (Agriophillum gobicum). В долине, прилежащей к урочищу Буктэ,
растёт довольно много сульхира, и я часто наблюдал уже обмолоченные
копны этого пустынного растения, причём на месте оставалась одна лишь
мякина.
За
Буктэ местность вновь стала волнистой... Мы миновали саксауловую
заросль, которая довольно порядочно мешала свободному движению,
цепляясь за платье и обдавая соленой пылью, и вступили в самую низкую
часть котловины. Здесь, среди пологих холмов, на песчаном грунте ясно
обрисовывались следы хула но в (3|) (Asinus kiang? [Equus hemionus]), заглядывающих в эти места с Эцзин-гола, где они, по словам монголов, довольно обыкновенны.
Теперь,
как и прежде, мираж —- этот злой дух пустыни — из отдалённых высот и
горок возводит постройки самых причудливых, самых фантастических
очертаний. Досаднее всего бывало смотреть в пустыне на обманчивые,
дрожащие озера, постепенно удалявшиеся от усталого, жаждущего путника.
Кое-где
песчано-галечные русла сопровождались рядами корявых пустынных тополей
(Populus euphratica), по которым усаживались обособленные пары черных
ворон (Согопе согопе) и одиночка-галочка
(Coloeus
neglectus), которая между прочим была отмечена мною в урочище
«Баг-мото» или «Аллея деревьев», где мы расположились на ночь.
Встретивший нас на стоянке у колодца резкий юго-западный ветер сильно раскачивал
старые развесистые деревья, осенявшие наше войлочное жилище, и создавал
тот знакомый и давно неслыханный шум леса, по которому быстро
соокучивается привычное ухо, в особенности во время путешествия в столь
пустынной местности, как центральная Гоби. К вечеру, когда буря утихла,
мы ясно услышали крик ушастой совы (Asio otus), а на утро, отправившись
на охоту с двумя препараторами, я добыл пять отличных экземпляров этой
довольно интересной птицы. Не лишне отметить, что совы держались
компанией более десяти особей и что яркий солнечный свет, повидимому, их не особенно беспокоил...
Из прочих наблюдаемых или добытых здесь пернатых можно отметить: сычика
(Athene bactriana), сорокопута (Lanius mollis [Lanius excubitor]) и
жаворонка (Pseudalaudula [Calandrella]), звонко распевавшего свои
весенние песни. В сухом каменистом русле П. Я. Напалковым были откопаны
первые в этот год жуки.
Вблизи
нашего бивуака проживали монголы, имевшие очень хороших верблюдов. В
загородках из саксауловых деревьев ютились верблюжата, только что
появившиеся на свет. Я с большим интересом следил за тем, с какою
нежностью и любовью относились к этим косматым неуклюжим животным
молоденькие девушки. Они с удивительною ласкою гладили верблюжат, а
иногда даже, притянув доверчивую мордочку к губам, целовали их в самый
нос...
Из
дружеской беседы с соседними монголами я между прочим узнал, что
намеченная мною дорога на Сого-нор, через урочище Шиль-бис, очень
пустынна, длинна и менее интересна, чем другая — прямая и более
короткая, на Торцо. После тщательного обсуждения мы решили избрать
второй путь, в надежде скорее прибыть к Сого-нор у и лишний день
провести в близком теперь уже к нам, но пока всё ещё таинственном
городе Хара-хото.
В
последующие дни, с седьмого по двенадцатое марта, экспедиции пришлось
следовать по самой безотрадной, дикой пустыне. Бесконечной чередой
сменяли Друг друга, лога, небольшие горные кряжи, долины.
От урочища Ихэ-гун мы пошли по большой караванной дороге, ведшей
прямо к Сого-нору. К северу от этой дороги тянулась обширная равнина,
замкнутая на горизонте массивом Ноин-богдо, отличавшимся зубчатым
профилем; на юге, вдоль горизонта, возвышался горный кряж Хонгоржз, к восточному крылу которого направлялись приходящие с севера сухие русла.
Ввиду
того, что на нашем пути колодцы встречались чрезвычайно редко, нам
пришлось несколько изменить порядок передвижения; переночевав у воды,
мы теперь обыкновенно выступали довольно поздно — около полудня, и шли
до заката солнца. На утро, с зарею, снова снимались лагерем и таким
образом только к обеду, то есть через сутки, вновь отдыхали у отрадного
ключа. Эти послеобеденные, пустынные, безводные переходы были крайне
утомительны, тем более, что весна и наступавшее тепло все сильнее и
сильнее давали себя чувствовать... Стали появляться мухи, жуки; по
земле кое-где ползали пауки, а одиннадцатого марта мы отметили и первую ящерицу из рода Phrynocephalus. Иногда встречное солнце томительно расслабляло нас.
По сторонам ни зверя, ни птички — всё абсолютно тихо и мертво, только ветер свободно гуляет на просторе, поднимая порою пыльные вихри.
Вообще, я должен отметить, что путь от Гурбун-сайхана До озера Сого-нора, или низовья Эдзин-гола, на всём своём протяжении довольно пустынен
и безотраден. Вода попадается только в сухих галечных руслах, выступая
на поверхность земли в виде колодцев; водоносный горизонт проводит на
глубине пяти-семи футов [1,5—2 м]. Из растительных форм
преобладают саксаул, постепенно заменяющийся тамариксом,
полукустарники и жесткие пустынные травы, охотно поедаемые только верблюдами. По моему мнению, это единственные животные, которые выдерживают знойный климат и скудность растительной пищи здешних мест.
Под вечер одиннадцатого марта, когда караван экспедиции особенно успешно шагал по слегка наклонённой к Сого-нору центрально-монгольской равнине, покрытой сплошной галькой, мы с удовольствием вперяли
свой взор в серебристую полосу ближайшей к нам береговой части озера...
При догоравших солнечных лучах, ярко скользивших по лону вод, в бинокль
отлично виднелись стаи птиц, темной сеткой пролетавших над открытой
частью бассейна. Забывались усталость, голод и та пустыня, среди
которой мы всё еще находились. Какое-то особенное, высокое чувство
охватывало^ всю вашу душу, вас самих и неудержимо влекло к месту, где
жизнь весенней природы била ключом... Мы шли до сгущённых сумерек и
остановились в виду Сого-нора, всё ещё ярко выделявшегося среди общего
серого фона окрестностей. Показался наконец и своего рода маяк в
пустыне — Боро-обо, сложенный на высоком северном берегу озера. Тихо
спустилась на землю весенняя ночь. Небо зажглось блестящими звездами...
На
следующий день нетерпение наше попасть на Сого-нор еще более
увеличилось. Теперь ясно различались на горизонте нежно-белые или
серебристые вереницы пролетавших цапель, лебедей или обособленно
сидящих на воде чаек и крачек. Ещё ближе, и мы заслышали голоса птиц,
но самое озеро уже понемногу стало скрываться береговыми увалами. Вот,
наперерез нашего пути, быстро пронеслось стадо газелей (Gazella
subgutturosa), испугавших диких ослов или хуланов (Asinus kiang? [Equus
hemionus]), в свою очередь, карьером умчавшихся в сторону пустыни. С
последней придорожной высоты открылась широкая полоса золотистых
прибрежных камышей, среди которых привольно паслись табуны торгоутских
лошадей. Наш караван, вероятно, заставил обратить на себя внимание: к
одному из табунов, с западной стороны, подъехали два вооружённых
всадника...
Версия для печати