Монголия и амдо и мертвый город хара-хото > КУКУ-НОР И АМДО > ТРИ МЕСЯЦА В ОАЗИСЕ ГУЙ-ДУЕ 
Хорошие отношения с местным населением. — Предсказание гэгэна в пользу экспедиции. — Симпатичная китайская администрация. — Птицы оазиса. — Театр. — Периодические почты. — Моя поездка в Чойоззн-хит. — Гостеприимство чойбзэн-хутухты. — Попутное посещение Синина. — Г риф-монах. — Приезд Ц. Г. Бадмажапова, отрадная весть Географического общества. — Новые перспективы. — Горячие ключи Чи-гу, — Новый
год. — Сборы в зимний путь. О
босновавшись в тихом
и теплом оазисе Гуй-дуе, в лучшем и изолированном его китайском храме
Вю-цзы-мяо, где мы рассчитывали провести мягкую гуйдуйскую зиму
целиком, члены экспедиции очень скоро приобрели доверие местного
населения. Не только китайцы, но и тангуты ближайших окрестностей часто
со скуки наведывались к нам послушать граммофон, посмотреть на ббраз жизни русских путешественников,
и даже попросить медицинский совет. Из болезней чаще всего туземцы
страдали всякими накожными лишаями, экземами, равно воспалением глаз,
зобом и проч.
Поводом
к особенному дружелюбию, проявленному гуйдунцами к русским, послужило
некое предсказание, сделанное весьма почитаемым в крае гэгэном. Старец
поведал всем буддистам, что 1909 год будет благополучен и даст хороший
урожай лишь и том случае, если с севера приед-ет в оазис «большой
человек». По случайному совпадению, приход
экспедиции вполне соответствовал данным пророчества и, естественно, вызвал единодушный радостный подъём среди населения...
Начальство Гуй-дуя — тин-гуань(68)
и сэ-тай (военный) охотно посещали наш приют, где неизменно получали
угощение: коньяк, доморощенную водку и папиросы. В разговоре тин-гуань
сообщил мгае, что все местные старшины выразили своё удовольствие по
поводу пребывания в оазисе русской экспедиции, приносящей обитателям,
по их словам, не вред, а истинную пользу. Сэ-тай отметил с своей
стороны, что русские путешественники должно быть все прекрасные люди,
так как он уже и раньше имел счастье встречаться с исследователями Азии
--братьями Грумм-Гржимайло, или «Голо-Моло», как выговаривал китаец,
снискавшими себе среди аборигенов всеобщее уважение (См. Г. Е.
Грумм-Гржимайло. «Путешествие в Западный Китай»).
Жизнь
членов экспедиции скоро вошла в свою обычную колею; я производил
астрономические, метеорологические наблюдения, занимался фотографией,
писал дневник и готовил отчёт за второй, кукунор-ский период
путешествия. Препараторы ежедневно экскурсировали в окрестностях, но,
несмотря на сравнительное обилие птиц, новых или незнакомых нам родов и
видов пока не встречалось.
Попрежнему
в прозрачной ясной синеве неба гордо парили: бородатый ягнятник
(Gypaetus barbatus), гриф-монах (Vultur monachus [Aegipius monachusj),
а иногда и гриф гималайский (Gyps himalayen-sis); только сильный голод
заставлял этих царственных пернатых спускаться к жилищам человека и
искать каких-либо мясных отбросов. ОК вечеру величественные хищники
всегда удалялись в скалы, с которыми почти никогда не расставался более
изящный и более благородный по натуре орел-беркут. По окраине оазиса
изредка проносился стрелою сокол (Gennaia rnilvipes milvipes [Falco
cherrug rnilvipesj), в садах держались тетеревятники (Astur palumbarius
[A. gentilis]), сторожившие фазанов, и перепелятники (Astur nisus
[Accipiter nisusj), охотившиеся за более мелкими пташками. По вечерам
или даже поздно ночью подле обрывов или высоких стен часто раздавалось
унылое гуканье филина, которому вторил серый сычик (Athene). Около
нашего жилища постоянными гостями считались чёрный ворон (Corvus
corax), чёрная ворона, галочка (Coboeus neglectus, Coloeus dauricus) и
сорока (Pica bactriana [Pica pica]). С
ближайших гор в наш уголок залетали и клушиды-грион (Graculus graculus
[Pyrrhocorax pyrrhocorax]), звонко перекликавшиеся своими мелодичными
голосами.
По
деревьям оазиса держались удоды, овсянки (Cia godlewskii [Emberiza с.
godlevskii]) и непременно дятел (Dendrocopus cabanisi cabanisi
[Dryobates cabanisi]); в гущине береговых зарослей Хуан-хэ много раз
наблюдались голубые сороки (Cyanopolius cyanus [Cyanopica суапеа],
камышевые стренатки (Cynchramus cshoeniclus [Emberiza shoeniclus]), C.
pallasl [Emberiza pallasi]), фруктоеды [чеч&вичвик] (Carpodacus
rubicilloides, С puleherrimus, С stoliczkae [C. synoicus],
Pterorrhinus davidi, синицы (Leptopoecile sophiae, Poecile affinis
[Parus atricapillus affinis]), Acredula calva (Aegithalos caudatus
vinacea] и вертлявая кустарница (Rhopophilus peKinensis peKinensis); в
густой листве, сцепившейся по верхушкам деревьев, нередко шелестели,
деятельно
отыскивая пищу, синицы малые (Parus minor) и розокры-лые вьюрки
(Bucanetes obsoletus), тогда как вьюрок пустынный (Bucanetes
mongolicus) ютился в серо-желтых холмах, на окраине оазиса. Кроме того,
оазису Гуй-дую свойственны завирушки (Spermolegus fulvescens [Prunella
fulvescens]), поползни (Certhia familiaris Bianchii), рыжебрюхие
краснохвостки (Ruticilla erythrogastra [Phoenicurus erythrogastra]),
рыжегорлые дрозды (Turdus ruficollis). По соседству с человеком живет
полевой воробей (Passer montanus), а его собрат — каменный воробей
(Petronia petronia) населяет более уединенные холмы и обрывы, где также
изредка встречается краснокрылый стенолаз (Tichodrorna muraria). По
лугам и вблизи речек или даже по самым речкам нами отмечены три вида
жаворонков — рогатый (Otoeorys elwesi elwesi [Eremofila alpestris
elwesi]), хохлатый (Galerida cristata leautungensis) и
жаворонок-великан (Melanocoriphoides maxima [Mela-nocorypha maxima]),
водяная оляпка (Cinclus cachmeriensis [Cinclus с cashmeriensis]),
щеврица (Anthus spinoletta blackistoni), дупель отшельник (Gallinago
solitaria [Capella solitaria japonica]), водяной пастушок (Rallus
aquaticus), а по галечному сухому руслу серый кулик-серпоклюв
(Ibidorrhynchus struthersi). Из плавающих вместе с FiaMe зимовали
стайки серых гусей (Anser anser), турпаны (Casarca casarca [Casarca
ferruginea]), пеганки (Tadorna tadorna), большой крохаль — любитель
быстрых незамерзающих вод (Mergus merganser) и утки-кряквы (Anas
boscas [Anas platyrhyncha]), а из крупных голенастых: цапля белая
(Herodias alba [Ardea alba]).
В -заключение следует упомянуть также о многочисленных фазанах
(Phasianus decollatus strauchi [Phasianus strauchi]), населяющих сады
или заросли кустарников, а также куропатках (Perdix daurica, P.
sifanica) и больших кэкэликах (Caccabis magna [Alectoris graeca
magna]); последние, впро-чем, ютятся по серым предгорьям, откуда часто
залетают на окраину оазиса каменные или горные голуби (Columba
rupestris).
Такому
сравнительно длинному перечню птиц совсем не соответствует весьма
скудное животное население Гуй-дуя или точнее его равнинных и горных
окраин, где наблюдались лишь волки, лисицы, зайки, горная пищуха
(Lago<mys erythrdtis [Oehotona erythrotis]) и наконец — домовая мышь
(Mus).
Для
более успешного пополнения зоологической коллекции, помимо обычных
ежедневных экскурсий, производимых в самом оазисе и его ближайших
окрестностях, мною снаряжались и более отдалённые разъезды в горы.
Одна из охот в крутых склонах горы Джахар была очень удачной: мои
спутники привезли пару рысей и несколько экземпляров интересных птичек:
горную завирушку (Accentor collaris tibetanus), Carpodacus dubius и
Cinclus przewalskii.
Местные
обитатели ко всем нам всегда относились с предупредительной
любезностью, а один тангутский тин, повстречав моих сотрудников в
горах, даже пригласил их к себе в гости.
На
западной окраине оазиса Гуй-дуй, в версте от города, красуется большой
субурган-храм, история которого представляет некоторый интерес. По
преданию, много лет назад Гуй-дуй ежегодно подвергался сильному
бедствию: бурная Хуан-хэ выходила из берегов, затопляла город и тем
самым приносила громадный убыток населению... Но вот однажды из
Монголии приехал гэгэн Минегэ-тютян-гэлун и заявил всему народу, что
прислан сюда богом для спасения Гуй-дуя.
Выстроив
субурган-храм, таинственный гэгэн положил под его фундамент великие
приношения — чудесные драгоценности, уничтожающие огонь и воду,
то-есть пожар и потоп... С тех пор Гуй-дуй процветает, разрастается и
не знает горя.
В
течение двух первых третей октября в Гуй-дуе погода стояла большею
частью пасмурная, тоскливая: с каждым днём листья осыпались обильнее,
тополи и ивы стояли оголённые и лишь плодовые деревья сменили свою
зелёную окраску на золотисто-красную. Преобладающий холодный
северо-восточный ветер все чаще заполнял атмосферу тонкой лёссовой
пылью. Мрачные тучи обыкновенно разряжались обильным дождём, а в горах
выпадал снег; осадки очищали воздух и открывали приветливые дали.
Температура в семь часов утра в тени опускалась до 0,4° и даже — 0,2°
С, но зато днём нередко достигала 6°, а иногда и 10,0° С тепла, когда
лед на ручьях таял и снова показывались мухи, стрекозы и бабочки.
В
такие ясные проблески все двери домов туземцев открывались настежь и
обитатели, как жуки из своих нор, выползали на солнцепёк, где проводили
время в мирных беседах за несложным ручным трудом.
Последняя треть октября отличалась удивительной прозрачностью, тишиной и приятным, согретым солнцем воздухом J, так что традиционный буддийский осенний праздник в нынешнем году вышел особенно удачным.
Из
Синина приехала странствующая труппа артистов, дававших представление
несколько дней кряду без перерыва. По предложению властей, экспедиции
отвели одну из лучших лож большого театра, помещавшегося во дворе
главного гуйдуйского китайского храма.
Зрители,
среди которых было особенно много женщин и детей, занимали всю
внутреннюю часть двора и все соседние плоские кровли; во время действия
публика свободно ходила взад и вперёд; здесь же сновали продавцы с
оладьями, грушами и арбузными семечками. Музыка тем временем гудела и
скрипела, в общем нисколько не препятствуя дремоте, которой
поддавалась часть присутствующих. Среди местных щеголих невольно"
обращали на себя внимание несколько нарядных, слегка нарумяненных
китаянок, принадлежавших к культурному, богатому классу2, и
семья — мать и три красавицы-дочери — тангут-ского князя. Мне особенно
нравились оригинальные, пестрые одежды тангуток и их украшение —
длинные, убранные серебром и кораллами ленты, спускавшиеся по спине.
Закусив
во время представления, мы отправились вниз осмотреть храм и внести
нашу лепту — в виде нескольких лан серебра. Здесь нас встретил
тин-гуань и всё начальство, пригласившее членов экспедиции откушать
вместе с ними прекрасного китайского обеда, при этом китайцы заметили,
что если мы будем стоять в толпе, что достоинству русских совершенно
не подобает, то и они — чиновники не посмеют сесть за стол. Обед был
сервирован так аппетитно, что мы не заставили себя долго ждать и с
удовольствием отведали китайских деликатесов.
Через
несколько дней перед самым моим отъездом из Гуй-дуя в Синин и далее в
Чойбзэн я имел случай вторично отобедать у
приветливого тин-гуаня, державшего себя на этот раз еще более просю и ласково, чем обыкновенно.
В
общей сложности месяц, проведенный в Гуй-дуе, тянулся довольно долго;
не было той кипучей увлекательной деятельности, .к которой мы так
привыкли за время путешествия; сравнительно бедная и жалкая1 зимняя
природа не давала пищи наблюдателю, этнографические и зоологические
коллекции пополнялись медленно и вяло. Приходилось неоднократно
сетовать на то, что «известный» далай-ламский вопрос (ь9) задержал экспедицию в северо-западной Гань-су, не позволив ей провести зиму на далёком прекрасном юге ...
Единственной
отрадой путешественников оставалась почта, служившая целыми неделями
темой для разговоров. Письма родных и близких друзей бодрили, вливали
большую энергию и поднимали на новый успех.
К
концу октября отчёты и письма были готовы, и я приступил к снаряжению
в лёгкую поездку но буддийским монастырям: Гумбум и Чой-бзэн. Несмотря
на все старания, багаж вышел довольно громоздкий, так как пришлось
захватить далай-ламские подарки, которые я намеревался передать
чиновникам тибетского первосвященника в Гумбуме, и почту,
предназначенную для отправки через любезное посредство си-нинского
цин-цая.
Местные власти держали себя всё время крайне учтиво и предупредительно помогли мне в найме животных и проводника.
2
ноября в 9 часов утра я с своим маленьким транспортом, в сопровождении
урядника Полютова и Китайца-переводчика, выступил из Гуй-дуя и ходко
направился старой дорогой по направлению к Гумбуму. На переправе через
Хуан-хэ, где нас ожидала лодка, мы застали довольно неприятную сцену:
какой-то местный блюститель порядка безжалостно наносил побои
несчастной женщине — продавщице груш. Не зная причины такого жестокого
обращения с бедной, слабой таигут-кой, я нашел нужным вступиться за
жертву и несколько обуздать «ревнителя благочиния». Мое вмешательство
вызвало громкое одобрение со стороны присутствовавших зрителей — и
ретивый полицейский незаметно исчез...
Путь
до Гумбума мы выполнили хорошо. Лишь некоторое неизбежное затруднение
представил перевал Лачжи-лин, в особенности его северный обледенелый
склон, на котором одни из животных разбились в кровь, так что некоторые
вьюки мы принуждены были тащить на себе 5. Дорога, как и
прежде, от времени до времени оживлялась прохожими и проезжими;
отсутствовали только многочисленные раньше паломники... На этот раз на
перевале мы отметили белоспинного голубя (Colurnba leuconota), горную
завирушку (Accentor collaris tibetanus [Laiscopus collaris tibetanus])
и трех родов прежних царственных хищников.
Пройдя
захудалый городок Нань-чан-ин, расположенный у подножья холмов,
закрывающих Гумбум с востока, мы четвёртого ноября, под вечер,
вступили в монастырь. Здесь царило небывалое оживление; осенний
праздник в память Цзоихавы был в полном разгаре: улицы кишели
празднично-настроенной
толпой... По торговым рядам, на площадях и по горным скатам, вблизи
большого субургана раскинулся сплошной базар. Ламы и миряне бесцельно
бродили из стороны в сторону, развлекаясь редкими и оригинальными
зрелищами: там и сям гастролировали, ловко проскакивая серединой
обруча, унизанного массивными ножами, жонглеры, прибывшие в далёкий
край из-под Пекина; рядом стоял какой-то громоздкий экипаж — нечто в
роде локомобиля, — который, будучи пущен в ход, производил своей
внутренней машиной невероятно дикую, громкую музыку. Тут же, наконец,
демонстрировали и ручного медведя.
Самым
торжественным моментом праздника считался день перехода души
реформатора буддизма от земной жизни к состоянию вечного бессмертия...
Вечером 5 ноября по знаку сигнальной трубы Гумбум весь наполнился
звуками труб и раковин; в соединении с голосами тысячи лам,
выстроившихся на возвышениях храмов и певших молитвы в пол-голоса, эта
музыка создала своеобразную, мягкую гармонию. Вдоль порталов кумирен,
как по волшебству, загорелись сотни плошек, и рас-кинурзшийся
амфитеатром по горному скату монастырь засверкал огнями. Картина
получилась очень эффектная...
К восьми-девяш часам вечера всё смолкло и обитель погрузилась в полную тишину.
Два дня, проведенные мною в Гумбуме, прошли крайне разнообразно; я жил, как и прежде, в монастырском подворье Чжаяк-ламы.
Между
прочим, в Гумбуме мне посчастливилось встретить старых знакомых —
монголов курлык-бэйсэ и монголов цайдамских; среди последних оказались
даже некоторые, служившие нам в прежние экспедиции проводниками и
погонщиками; все эти люди относились к русским удивительно приветливо
и говорили, что у них на родине помнят путешественников и с нетерпением
ожидают их нового прихода, для чего самым тщательным образом охраняется
старая экспедиционная метеорологическая будка ...
6
ноября ранним утром наш маленький разъезд был уже на пути к Синину,
следуя по долине речки, называющейся в своем верхнем течении
Моша-гоу-ся, а в нижнем, у сининекого моста, — Нань-чан-гоу. Около
десяти часов утра вдали начал обрисовываться силуэт синии-ских
построек, а через полчаса меня уже встретил любезный М-г Ridley, давший
путникам приют под своей гостеприимной кровлей.
На
следующий день пришлось делать визиты китайским властям. Цин-цай
предупредительно принял от меня почту и в разговоре сообщил, что
получил из Пекина бумагу, касающуюся русской экспедиции. К моему
удивлению, этот документ заключал в себе сообщение русского посольства
в Пекине, извещавшего китайское министерство иностранных дел о том,
что «путешественник Козлов не будет стремиться на юг, в Сычуань, если
китайцы найдут этот маршрут почему-либо неудобным и небезопасным...»
8
ноября в ясное морозное утро мы уже покинули Синин и двинулись к
северо-северо-востоку, по направлению к монастырю Чойбзэн-хит. В долине
Синин-хэ чувствовалась глубокая осень, по реке шла шуга, льдины шурша
сталкивались между собою, дул сильный пронизывающий ветер, донимавший
нас до самого вступления в защищенную
холмами второстепенную долину речки Шин-чен, названную так по имени города .
По
пыльной правобережной дороге тащились о<бозы с каменным углем,
добываемым в окрестных горах; над вереницей телег стояло целое облако
лёссовой пыли, падавшей на проезжающих и вызывавшей раздражение
слизистой оболочки носа и глазных век.
Переночевав
в городке Шин-чене, мы переправились через речку того же названия по
мосту и вступили в область Лоэшаньских гор; весь северо-западный скат
Лоэ-шапя был убран древесной растительностью, и только местами из
густых зарослей выступали отдельные дикие скалы; по гребню гор, на
недосягаемой высоте, картинно раскинулся целый ряд лёгких китайских
пагод... Наше прохладное, затенённое крутыми склонами ущелье
стремилось к востоку. Мы немного мерзли, но зато животные по холодку
шли бодрее и успешнее. В воздухе не смолкали голоса мелких птиц; там и
сям табунами кормились фазаны (Phasianus docollatus Strauchi), блестя
на солнце своим красивым оперением. Каменные голуби большими стаями
толпились по скалам вблизи селений. Вверху, на фоне прозрачного
голубого неба то и дело проносились грифы и гордый красавец —
орел-беркут.
Мы
поднялись на самую вершину перевала, откуда открылись холмы с еловым
лесом, обступающие Чойбзэн со всех сторон. Внизу, в долине, нас
приветствовали ламы с хадаками от моего старого друга — гэгэна. При
въезде в монастырский двор ламы были выстроены длинной шеренгой,
изображая почётную встречу. Мы чинно проследовали в уютное помещение,
где, угостившись расставленными на столах яствами и напитками, тотчас
расположились по-домашнему.
Чойбзэн-хутухту
принял меня, как близкого друга. Отдохнув .немного после дороги и
подкрепившись ламайским угощением, я направился во внутренние покои
настоятеля, куда посторонние обычно не допускались. Ловзэн-тобдэн с
приветливой улыбкой поднялся мне навстречу и по русскому обычаю
протянул руку; я же по-буддийски поднес ему хадак. Лама постарел и
пополнел; одни лишь глаза попрежнему горели умом и энергией; голос при
смехе звучал молодо и звонко. Мой старый приятель с гордостью
демонстрировал мне свое новенькое, по-европейски отделанное помещение;
в окнах, обрамлённых занавесками, виднелись двойные рамы с прослойкой
ваты. По стенам висели всевозможные часы, до часов с кукушкой
включительно, картины. Подарки Русского Географического общества и
подношения Н. М. Пржевальского содержались в трогательном порядке.
Всюду стояли бурханы, хурдэ, га-у и роскошные золотые и красные
тибетские книги. Из всех комнат открывались красивые виды на храмы и
окрестные горы и холмы, а с одной стороны дома примыкал тенистый садик,
украшенный искусственной горкой, куртинами цветов и даже европейской
легкой беседкой... Разговоров у нас было много, так как мы оба
чувствовали себя друг с другом крайне непринужденно.
В
ответ на подарки от Русского Географического общества, хутухта поднес
мне художественной работы бронзовое изображение Манчжушри, венценосного
будду на алмазном престоле, тибетскую книгу и великолепное «хурдэ».
Российской Академии наук, между прочим, он просил передать листик с
дерева «Бод», произрастающего в Индии, под кото-
рым но преданию предавался созерцанию Гаутама; на листике отчетливо виднелись золочённые очертания сидящего будды.
Четырнадцатого
ноября наш разъезд уже приближался к Сииину, унося с собою самое
тёплое, отрадное воспоминание о нескольких днях, проведенных в
Чойбзэне, а через три дня мы прибыли в Гуй-дуй, где нашли всё в
отличном состоянии. Погода продолжала стоять сравнительно теплая;
иногда солнце пригревало ощутительно ь, воздух почти
ежедневно омрачался тонкой пылью, вздымаемой сильным вихрем; пыльная
завеса мешала производству научных астрономических наблюдений...
Только с началом декабря установилась мягкая зима с небольшими ночными
(до— 13,0° С) морозами и холодными северо-восточными ветрами. Оазис
принял унылый серо-желтый оттенок и как будто замер. Все люди
спрятались по своим жилищам, животная жизнь также затихла...
Наша
экспедиционная семья с некоторых пор увеличилась еще одним довольно
оригинальным членом... Мы приобрели здесь же в оазисе за пять рублей
серебра ручного бурого грифа (Vtutur monachus [Aegypius monachus]).
Пернатый великан скоро> освоился со всем отрядом, охотно кушал
баранье лёгкое, а с голоду набрасывался и на кости, из которых одни
только обгладывал, другие же глотал целиком. Забавно бывало смотреть,
как во время обеда нашего любимца со всех сторон собиралось большое
общество воронов, ворон и сорок, подскакивавших боком и жаждавших
стянуть лакомый кусочек. Однако довольно бьгвало и гневного взгляда
могучей птицы в сторону мелких вороватых гостей, чтобы все они
разлетелись без оглядки. По ночам грифа уводили в закрытое помещение,
днём же он обыкновенно сидел на воздухе, на обрыве, и с завистью
провожал глазами своих вольных братьев, паривших в ясной лазури...
Иногда и пленник оживлялся какой-то внутренней радостью и волнуясь
взлётывал на месте, широко расправляя огромные, свыше сажени в размахе,
крылья... Раза два-три гриф втихомолку от нас пешком взбирался на
вершину соседнего холма, в соседство китайской пагоды, откуда по
слегка наклонной линии улетал за версту и далее. Наши собаки иногда
недоумевали, глядя на Vultur monachusa, и пробовали нападать на него,
но, получив должный отпор, смирялись и на почтительном расстоянии
проходили при встрече с птицей. Впоследствии — в походе, собаки жили с
«монахом» в большой дружбе...
Утром
седьмого декабря совершенно неожиданно прибыли на бивак экспедиции оба
брата Бадмажаповы и привезли нам обильную почту... Сразу всё
всколыхнулось и зажило с удвоенной энергией.
Из
писем самым интересным оказалась ценная весточка Географического
общества. Заместитель вице-председателя Общества П. П.
Се-менова-Тян-Шанского — А. В. Григорьев извещал меня, что Академия
наук и все учёные специалисты Петербурга весьма высоко оценили труды
экспедиции по отношению открытий в Хара-хото; «поскольку можно судить
по имеющимся раскопочным материалам, развалины открытого вами древнего
города представляют, по их заключению, остатки столицы тангутского
племени Си-ся, процветавшей от XI по XTV век. Ввиду важности
совершённого открытия, Совет Географического общества уполномочил меня
предложить вам не углубляться в Сычуань,
а
вместо этого возвратиться в пустыню Гоби и дополнить исследование недр
мертвого города. Не жалейте ни сил, ни времени, ни средств, — пишет в
заключение своего письма А. В. Григорьев, — на дальнейшие раскопки»...
Тяжело
подумать, что спустя полтора месяца дорогого Александра Васильевича
Григорьева — этого замечательного по своим высоко-нравственным и
сердечным качествам человека—не стало... Вечный покой тебе, великий
друг путешественников.
Взвешивая
общее состояние и настроение экспедиции, я не мог не порадоваться
сокращению предполагавшегося раньше маршрута в глубину нголококих
владений. Письмо А. В. Григорьева обрадовало меня во всех отношениях и,
кроме того, вполне совпадало с желанием цин-цая, тяготившегося
предстоявшей, по его внутреннему убеждению, ответственностью за нашу
судьбу в опасных странствованиях среди разбойничьих племён.
Проводив
Ц. Г. Бадмажапова, направившего невольным образом нашу жизнь в новое
русло, я воспользовался первым же ясным вечером для наблюдения покрытий
звёзд луною, равно пропустил через нити универсального инструмента
Polaris и пару блестящих звёзд на востоке и западе небесного свода, а
затем, семнадцатого декабря, поехал в небольшую экскурсию, к горным
ключам Чи-гу.
Эти
целебные источники находятся в пятнадцати верстах от Гуй-дуя по дороге
в монастырь Рарчжа-гомба. Следуя к западу, на пересечение долины
Муджик, мы скоро склонились к юго-западу, миновали селение
Ранэн-жяццон и, вступив в ущелье Луан-цон-гоу, увидели тём-ноголубую
ленту горячего ручья, над которым поднимался пар. Ключ с шумом выбегает
на поверхность земли из под глинисто-галечного наноса вблизи обо и,
постепенно охлаждаясь, бежит к северу, издавая ритмически странные
глухие звуки, похожие на тяжёлые вздохи, слышные за
пятьдесят-семьдесят сажен [100—140 м]. На протяжении трёх-четырёх верст
от истока, где температура воды достигает 85° С, горный ручей открыто
струится среди изумрудной зелени. Здесь ютился дупель-отшельник.
Рядом
с основным, самым горячим источником берут начало второстепенные
ключи, привлекающие к себе в совокупности довольно много курортной
публики. У подножья обрывистого берега из грубых каменных плит сложено
до двенадцати примитивных ванн. Страдающие ревматизмом и разными
простудными заболеваниями, туземцы располагаются здесь же по
соседству, на береговой террасе, где и проживают в палатках от двух до
трех недель, принимая ежедневно часовую ванну и употребляя ту же
горячую воду вместо пищи и питья. Ввиду прохладной температуры
окружающего воздуха, купающиеся, обыкновенно, накрываются с головой
какой-либо одеждой, свободно спускающейся по бортам ванны до самой
земли .
...Жизнь
на главном биваке продолжала протекать однообразно. Наши чойбзэнские
друзья навестили экспедицию только один раз и, пробыв в Гуй-дуе два
дня, возвратились к себе с новыми подарками для гэгэна .
Между
тем, декабрь месяц близился к концу; в начале января мы предполагали
распрощаться с зимовкой и направиться для дальнейших исследований в
область амдоских монастырей — Рарчжа-гомба и Лаврана.
В
связи со скорым отъездом экспедиции невольно возникал вопрос о том, как
поступить с подарками для далай-ламы; восьмого декабря стало официально
известно, что правитель Тибета покинул Пекин и держит путь на провинцию
Гань-су. Вскоре из У-тая прибыл далайлам-ский транспорт из двухсот
верблюдов, появились и тибетские чиновники — чувствовалось приближение
какого-то большого события.
Население
без всякого одушевления поджидало главу буддийской церкви, так как
подобные посещения важных особ всегда влекут за собою порядочные
расходы. Ганьсуйский вице-король старался даже всеми силами отклонить
маршрут высокого путешественника к северу или югу, но, повидимому,
безуспешно.
Обсудив
положение дел, мы решили послать нашего представителя в Гумбум взять
подарки, обещая ламам лично передать их по назначению при первом же
удобном случае 2.
Последние дни старого 1908-го года всецело ушли на снаряжение в дорогу и на подготовку последней из Гуй-дуя почты.
Погода
стояла удручающая: холодная, пронизывающие северо-восточные ветры не
прекращались; дали омрачались пыльной завесой. Снежный покров, который
у нас на родине накладывает на окружающую природу свой особенный
поэтический оттенок тишины и сна, — здесь отсутствовал...
Ночь
на первое января выдалась яркозвездная... Чтобы чем-нибудь отметить
наступление Нового года, с вершины прилежащего холма вблизи пагоды было
пущено две ракеты; высоко к небу взвились золотисто-огненные струи,
пронизавшие тьму своим ослепительным светом. Внизу и в ближайших горах
это эффектное зрелище вызвало звонкие крики удивления и радости со
стороны зорких номадов.
На
утро мы проснулись рано; вершины гор позолотились бледными лучами
солнца, было морозно и ясно. В тихом спокойном воздухе особенно
отчетливо раздавались голоса пернатых, хлопотавших по соседству с
биваком. Настроение у всех было торжественное, в особенности после
того, как был прочитан приказ по отряду экспедиции о производстве трех
казаков в приказные и объявлении всем прочим чинам глубокой
благодарности-Сборы в Рарчжа-гомба затягивались. Работать с тангутами
оказалось довольно трудно; несмотря на заверение, Они привели плохих,
изнурённых животных, да и тех в сокращённом количестве. Невольно
закрадывались опасения за успех нашей экскурсии в горном лабиринте,
окружающем Хуан-хэ.
Было
над чем призадуматься и в конце концов разделить экспедицию на две
части. Транспорт тяжелого багажа под руководством капитана Напалкова я
направил непосредственно на Лавран, по большой гуйдуйоко-лавранской
дороге. Моему сотруднику поручалось по доставке багажа в Лавран и по
сдаче его на хранение отправиться в Befi-сянь для пополнения
зоологических коллекций. Животных, нагруженных более легко,
преимущественно предметами первой необходимости,. я взял в мою
экскурсию, ставившею себе задачей изучение района, прилежащего к
монастырю Лавран с северо-запада, запада и юго-запада. С началом нового
года началась и новая деятельность экспедиции..
Версия для печати
ТРИ МЕСЯЦА В ОАЗИСЕ ГУЙ-ДУЕ
Хорошие отношения с местным населением. — Предсказание гэгэна в пользу экспедиции. — Симпатичная китайская администрация. — Птицы оазиса. — Театр. — Периодические почты. — Моя поездка в Чойоззн-хит. — Гостеприимство чойбзэн-хутухты. — Попутное посещение Синина. — Г риф-монах. — Приезд Ц. Г. Бадмажапова, отрадная весть Географического общества. — Новые перспективы. — Горячие ключи Чи-гу, — Новый
год. — Сборы в зимний путь. О
босновавшись в тихом
и теплом оазисе Гуй-дуе, в лучшем и изолированном его китайском храме
Вю-цзы-мяо, где мы рассчитывали провести мягкую гуйдуйскую зиму
целиком, члены экспедиции очень скоро приобрели доверие местного
населения. Не только китайцы, но и тангуты ближайших окрестностей часто
со скуки наведывались к нам послушать граммофон, посмотреть на ббраз жизни русских путешественников,
и даже попросить медицинский совет. Из болезней чаще всего туземцы
страдали всякими накожными лишаями, экземами, равно воспалением глаз,
зобом и проч.
Поводом
к особенному дружелюбию, проявленному гуйдунцами к русским, послужило
некое предсказание, сделанное весьма почитаемым в крае гэгэном. Старец
поведал всем буддистам, что 1909 год будет благополучен и даст хороший
урожай лишь и том случае, если с севера приед-ет в оазис «большой
человек». По случайному совпадению, приход
экспедиции вполне соответствовал данным пророчества и, естественно, вызвал единодушный радостный подъём среди населения...
Начальство Гуй-дуя — тин-гуань(68)
и сэ-тай (военный) охотно посещали наш приют, где неизменно получали
угощение: коньяк, доморощенную водку и папиросы. В разговоре тин-гуань
сообщил мгае, что все местные старшины выразили своё удовольствие по
поводу пребывания в оазисе русской экспедиции, приносящей обитателям,
по их словам, не вред, а истинную пользу. Сэ-тай отметил с своей
стороны, что русские путешественники должно быть все прекрасные люди,
так как он уже и раньше имел счастье встречаться с исследователями Азии
--братьями Грумм-Гржимайло, или «Голо-Моло», как выговаривал китаец,
снискавшими себе среди аборигенов всеобщее уважение (См. Г. Е.
Грумм-Гржимайло. «Путешествие в Западный Китай»).
Жизнь
членов экспедиции скоро вошла в свою обычную колею; я производил
астрономические, метеорологические наблюдения, занимался фотографией,
писал дневник и готовил отчёт за второй, кукунор-ский период
путешествия. Препараторы ежедневно экскурсировали в окрестностях, но,
несмотря на сравнительное обилие птиц, новых или незнакомых нам родов и
видов пока не встречалось.
Попрежнему
в прозрачной ясной синеве неба гордо парили: бородатый ягнятник
(Gypaetus barbatus), гриф-монах (Vultur monachus [Aegipius monachusj),
а иногда и гриф гималайский (Gyps himalayen-sis); только сильный голод
заставлял этих царственных пернатых спускаться к жилищам человека и
искать каких-либо мясных отбросов. ОК вечеру величественные хищники
всегда удалялись в скалы, с которыми почти никогда не расставался более
изящный и более благородный по натуре орел-беркут. По окраине оазиса
изредка проносился стрелою сокол (Gennaia rnilvipes milvipes [Falco
cherrug rnilvipesj), в садах держались тетеревятники (Astur palumbarius
[A. gentilis]), сторожившие фазанов, и перепелятники (Astur nisus
[Accipiter nisusj), охотившиеся за более мелкими пташками. По вечерам
или даже поздно ночью подле обрывов или высоких стен часто раздавалось
унылое гуканье филина, которому вторил серый сычик (Athene). Около
нашего жилища постоянными гостями считались чёрный ворон (Corvus
corax), чёрная ворона, галочка (Coboeus neglectus, Coloeus dauricus) и
сорока (Pica bactriana [Pica pica]). С
ближайших гор в наш уголок залетали и клушиды-грион (Graculus graculus
[Pyrrhocorax pyrrhocorax]), звонко перекликавшиеся своими мелодичными
голосами.
По
деревьям оазиса держались удоды, овсянки (Cia godlewskii [Emberiza с.
godlevskii]) и непременно дятел (Dendrocopus cabanisi cabanisi
[Dryobates cabanisi]); в гущине береговых зарослей Хуан-хэ много раз
наблюдались голубые сороки (Cyanopolius cyanus [Cyanopica суапеа],
камышевые стренатки (Cynchramus cshoeniclus [Emberiza shoeniclus]), C.
pallasl [Emberiza pallasi]), фруктоеды [чеч&вичвик] (Carpodacus
rubicilloides, С puleherrimus, С stoliczkae [C. synoicus],
Pterorrhinus davidi, синицы (Leptopoecile sophiae, Poecile affinis
[Parus atricapillus affinis]), Acredula calva (Aegithalos caudatus
vinacea] и вертлявая кустарница (Rhopophilus peKinensis peKinensis); в
густой листве, сцепившейся по верхушкам деревьев, нередко шелестели,
деятельно
отыскивая пищу, синицы малые (Parus minor) и розокры-лые вьюрки
(Bucanetes obsoletus), тогда как вьюрок пустынный (Bucanetes
mongolicus) ютился в серо-желтых холмах, на окраине оазиса. Кроме того,
оазису Гуй-дую свойственны завирушки (Spermolegus fulvescens [Prunella
fulvescens]), поползни (Certhia familiaris Bianchii), рыжебрюхие
краснохвостки (Ruticilla erythrogastra [Phoenicurus erythrogastra]),
рыжегорлые дрозды (Turdus ruficollis). По соседству с человеком живет
полевой воробей (Passer montanus), а его собрат — каменный воробей
(Petronia petronia) населяет более уединенные холмы и обрывы, где также
изредка встречается краснокрылый стенолаз (Tichodrorna muraria). По
лугам и вблизи речек или даже по самым речкам нами отмечены три вида
жаворонков — рогатый (Otoeorys elwesi elwesi [Eremofila alpestris
elwesi]), хохлатый (Galerida cristata leautungensis) и
жаворонок-великан (Melanocoriphoides maxima [Mela-nocorypha maxima]),
водяная оляпка (Cinclus cachmeriensis [Cinclus с cashmeriensis]),
щеврица (Anthus spinoletta blackistoni), дупель отшельник (Gallinago
solitaria [Capella solitaria japonica]), водяной пастушок (Rallus
aquaticus), а по галечному сухому руслу серый кулик-серпоклюв
(Ibidorrhynchus struthersi). Из плавающих вместе с FiaMe зимовали
стайки серых гусей (Anser anser), турпаны (Casarca casarca [Casarca
ferruginea]), пеганки (Tadorna tadorna), большой крохаль — любитель
быстрых незамерзающих вод (Mergus merganser) и утки-кряквы (Anas
boscas [Anas platyrhyncha]), а из крупных голенастых: цапля белая
(Herodias alba [Ardea alba]).
В -заключение следует упомянуть также о многочисленных фазанах
(Phasianus decollatus strauchi [Phasianus strauchi]), населяющих сады
или заросли кустарников, а также куропатках (Perdix daurica, P.
sifanica) и больших кэкэликах (Caccabis magna [Alectoris graeca
magna]); последние, впро-чем, ютятся по серым предгорьям, откуда часто
залетают на окраину оазиса каменные или горные голуби (Columba
rupestris).
Такому
сравнительно длинному перечню птиц совсем не соответствует весьма
скудное животное население Гуй-дуя или точнее его равнинных и горных
окраин, где наблюдались лишь волки, лисицы, зайки, горная пищуха
(Lago<mys erythrdtis [Oehotona erythrotis]) и наконец — домовая мышь
(Mus).
Для
более успешного пополнения зоологической коллекции, помимо обычных
ежедневных экскурсий, производимых в самом оазисе и его ближайших
окрестностях, мною снаряжались и более отдалённые разъезды в горы.
Одна из охот в крутых склонах горы Джахар была очень удачной: мои
спутники привезли пару рысей и несколько экземпляров интересных птичек:
горную завирушку (Accentor collaris tibetanus), Carpodacus dubius и
Cinclus przewalskii.
Местные
обитатели ко всем нам всегда относились с предупредительной
любезностью, а один тангутский тин, повстречав моих сотрудников в
горах, даже пригласил их к себе в гости.
На
западной окраине оазиса Гуй-дуй, в версте от города, красуется большой
субурган-храм, история которого представляет некоторый интерес. По
преданию, много лет назад Гуй-дуй ежегодно подвергался сильному
бедствию: бурная Хуан-хэ выходила из берегов, затопляла город и тем
самым приносила громадный убыток населению... Но вот однажды из
Монголии приехал гэгэн Минегэ-тютян-гэлун и заявил всему народу, что
прислан сюда богом для спасения Гуй-дуя.
Выстроив
субурган-храм, таинственный гэгэн положил под его фундамент великие
приношения — чудесные драгоценности, уничтожающие огонь и воду,
то-есть пожар и потоп... С тех пор Гуй-дуй процветает, разрастается и
не знает горя.
В
течение двух первых третей октября в Гуй-дуе погода стояла большею
частью пасмурная, тоскливая: с каждым днём листья осыпались обильнее,
тополи и ивы стояли оголённые и лишь плодовые деревья сменили свою
зелёную окраску на золотисто-красную. Преобладающий холодный
северо-восточный ветер все чаще заполнял атмосферу тонкой лёссовой
пылью. Мрачные тучи обыкновенно разряжались обильным дождём, а в горах
выпадал снег; осадки очищали воздух и открывали приветливые дали.
Температура в семь часов утра в тени опускалась до 0,4° и даже — 0,2°
С, но зато днём нередко достигала 6°, а иногда и 10,0° С тепла, когда
лед на ручьях таял и снова показывались мухи, стрекозы и бабочки.
В
такие ясные проблески все двери домов туземцев открывались настежь и
обитатели, как жуки из своих нор, выползали на солнцепёк, где проводили
время в мирных беседах за несложным ручным трудом.
Последняя треть октября отличалась удивительной прозрачностью, тишиной и приятным, согретым солнцем воздухом J, так что традиционный буддийский осенний праздник в нынешнем году вышел особенно удачным.
Из
Синина приехала странствующая труппа артистов, дававших представление
несколько дней кряду без перерыва. По предложению властей, экспедиции
отвели одну из лучших лож большого театра, помещавшегося во дворе
главного гуйдуйского китайского храма.
Зрители,
среди которых было особенно много женщин и детей, занимали всю
внутреннюю часть двора и все соседние плоские кровли; во время действия
публика свободно ходила взад и вперёд; здесь же сновали продавцы с
оладьями, грушами и арбузными семечками. Музыка тем временем гудела и
скрипела, в общем нисколько не препятствуя дремоте, которой
поддавалась часть присутствующих. Среди местных щеголих невольно"
обращали на себя внимание несколько нарядных, слегка нарумяненных
китаянок, принадлежавших к культурному, богатому классу2, и
семья — мать и три красавицы-дочери — тангут-ского князя. Мне особенно
нравились оригинальные, пестрые одежды тангуток и их украшение —
длинные, убранные серебром и кораллами ленты, спускавшиеся по спине.
Закусив
во время представления, мы отправились вниз осмотреть храм и внести
нашу лепту — в виде нескольких лан серебра. Здесь нас встретил
тин-гуань и всё начальство, пригласившее членов экспедиции откушать
вместе с ними прекрасного китайского обеда, при этом китайцы заметили,
что если мы будем стоять в толпе, что достоинству русских совершенно
не подобает, то и они — чиновники не посмеют сесть за стол. Обед был
сервирован так аппетитно, что мы не заставили себя долго ждать и с
удовольствием отведали китайских деликатесов.
Через
несколько дней перед самым моим отъездом из Гуй-дуя в Синин и далее в
Чойбзэн я имел случай вторично отобедать у
приветливого тин-гуаня, державшего себя на этот раз еще более просю и ласково, чем обыкновенно.
В
общей сложности месяц, проведенный в Гуй-дуе, тянулся довольно долго;
не было той кипучей увлекательной деятельности, .к которой мы так
привыкли за время путешествия; сравнительно бедная и жалкая1 зимняя
природа не давала пищи наблюдателю, этнографические и зоологические
коллекции пополнялись медленно и вяло. Приходилось неоднократно
сетовать на то, что «известный» далай-ламский вопрос (ь9) задержал экспедицию в северо-западной Гань-су, не позволив ей провести зиму на далёком прекрасном юге ...
Единственной
отрадой путешественников оставалась почта, служившая целыми неделями
темой для разговоров. Письма родных и близких друзей бодрили, вливали
большую энергию и поднимали на новый успех.
К
концу октября отчёты и письма были готовы, и я приступил к снаряжению
в лёгкую поездку но буддийским монастырям: Гумбум и Чой-бзэн. Несмотря
на все старания, багаж вышел довольно громоздкий, так как пришлось
захватить далай-ламские подарки, которые я намеревался передать
чиновникам тибетского первосвященника в Гумбуме, и почту,
предназначенную для отправки через любезное посредство си-нинского
цин-цая.
Местные власти держали себя всё время крайне учтиво и предупредительно помогли мне в найме животных и проводника.
2
ноября в 9 часов утра я с своим маленьким транспортом, в сопровождении
урядника Полютова и Китайца-переводчика, выступил из Гуй-дуя и ходко
направился старой дорогой по направлению к Гумбуму. На переправе через
Хуан-хэ, где нас ожидала лодка, мы застали довольно неприятную сцену:
какой-то местный блюститель порядка безжалостно наносил побои
несчастной женщине — продавщице груш. Не зная причины такого жестокого
обращения с бедной, слабой таигут-кой, я нашел нужным вступиться за
жертву и несколько обуздать «ревнителя благочиния». Мое вмешательство
вызвало громкое одобрение со стороны присутствовавших зрителей — и
ретивый полицейский незаметно исчез...
Путь
до Гумбума мы выполнили хорошо. Лишь некоторое неизбежное затруднение
представил перевал Лачжи-лин, в особенности его северный обледенелый
склон, на котором одни из животных разбились в кровь, так что некоторые
вьюки мы принуждены были тащить на себе 5. Дорога, как и
прежде, от времени до времени оживлялась прохожими и проезжими;
отсутствовали только многочисленные раньше паломники... На этот раз на
перевале мы отметили белоспинного голубя (Colurnba leuconota), горную
завирушку (Accentor collaris tibetanus [Laiscopus collaris tibetanus])
и трех родов прежних царственных хищников.
Пройдя
захудалый городок Нань-чан-ин, расположенный у подножья холмов,
закрывающих Гумбум с востока, мы четвёртого ноября, под вечер,
вступили в монастырь. Здесь царило небывалое оживление; осенний
праздник в память Цзоихавы был в полном разгаре: улицы кишели
празднично-настроенной
толпой... По торговым рядам, на площадях и по горным скатам, вблизи
большого субургана раскинулся сплошной базар. Ламы и миряне бесцельно
бродили из стороны в сторону, развлекаясь редкими и оригинальными
зрелищами: там и сям гастролировали, ловко проскакивая серединой
обруча, унизанного массивными ножами, жонглеры, прибывшие в далёкий
край из-под Пекина; рядом стоял какой-то громоздкий экипаж — нечто в
роде локомобиля, — который, будучи пущен в ход, производил своей
внутренней машиной невероятно дикую, громкую музыку. Тут же, наконец,
демонстрировали и ручного медведя.
Самым
торжественным моментом праздника считался день перехода души
реформатора буддизма от земной жизни к состоянию вечного бессмертия...
Вечером 5 ноября по знаку сигнальной трубы Гумбум весь наполнился
звуками труб и раковин; в соединении с голосами тысячи лам,
выстроившихся на возвышениях храмов и певших молитвы в пол-голоса, эта
музыка создала своеобразную, мягкую гармонию. Вдоль порталов кумирен,
как по волшебству, загорелись сотни плошек, и рас-кинурзшийся
амфитеатром по горному скату монастырь засверкал огнями. Картина
получилась очень эффектная...
К восьми-девяш часам вечера всё смолкло и обитель погрузилась в полную тишину.
Два дня, проведенные мною в Гумбуме, прошли крайне разнообразно; я жил, как и прежде, в монастырском подворье Чжаяк-ламы.
Между
прочим, в Гумбуме мне посчастливилось встретить старых знакомых —
монголов курлык-бэйсэ и монголов цайдамских; среди последних оказались
даже некоторые, служившие нам в прежние экспедиции проводниками и
погонщиками; все эти люди относились к русским удивительно приветливо
и говорили, что у них на родине помнят путешественников и с нетерпением
ожидают их нового прихода, для чего самым тщательным образом охраняется
старая экспедиционная метеорологическая будка ...
6
ноября ранним утром наш маленький разъезд был уже на пути к Синину,
следуя по долине речки, называющейся в своем верхнем течении
Моша-гоу-ся, а в нижнем, у сининекого моста, — Нань-чан-гоу. Около
десяти часов утра вдали начал обрисовываться силуэт синии-ских
построек, а через полчаса меня уже встретил любезный М-г Ridley, давший
путникам приют под своей гостеприимной кровлей.
На
следующий день пришлось делать визиты китайским властям. Цин-цай
предупредительно принял от меня почту и в разговоре сообщил, что
получил из Пекина бумагу, касающуюся русской экспедиции. К моему
удивлению, этот документ заключал в себе сообщение русского посольства
в Пекине, извещавшего китайское министерство иностранных дел о том,
что «путешественник Козлов не будет стремиться на юг, в Сычуань, если
китайцы найдут этот маршрут почему-либо неудобным и небезопасным...»
8
ноября в ясное морозное утро мы уже покинули Синин и двинулись к
северо-северо-востоку, по направлению к монастырю Чойбзэн-хит. В долине
Синин-хэ чувствовалась глубокая осень, по реке шла шуга, льдины шурша
сталкивались между собою, дул сильный пронизывающий ветер, донимавший
нас до самого вступления в защищенную
холмами второстепенную долину речки Шин-чен, названную так по имени города .
По
пыльной правобережной дороге тащились о<бозы с каменным углем,
добываемым в окрестных горах; над вереницей телег стояло целое облако
лёссовой пыли, падавшей на проезжающих и вызывавшей раздражение
слизистой оболочки носа и глазных век.
Переночевав
в городке Шин-чене, мы переправились через речку того же названия по
мосту и вступили в область Лоэшаньских гор; весь северо-западный скат
Лоэ-шапя был убран древесной растительностью, и только местами из
густых зарослей выступали отдельные дикие скалы; по гребню гор, на
недосягаемой высоте, картинно раскинулся целый ряд лёгких китайских
пагод... Наше прохладное, затенённое крутыми склонами ущелье
стремилось к востоку. Мы немного мерзли, но зато животные по холодку
шли бодрее и успешнее. В воздухе не смолкали голоса мелких птиц; там и
сям табунами кормились фазаны (Phasianus docollatus Strauchi), блестя
на солнце своим красивым оперением. Каменные голуби большими стаями
толпились по скалам вблизи селений. Вверху, на фоне прозрачного
голубого неба то и дело проносились грифы и гордый красавец —
орел-беркут.
Мы
поднялись на самую вершину перевала, откуда открылись холмы с еловым
лесом, обступающие Чойбзэн со всех сторон. Внизу, в долине, нас
приветствовали ламы с хадаками от моего старого друга — гэгэна. При
въезде в монастырский двор ламы были выстроены длинной шеренгой,
изображая почётную встречу. Мы чинно проследовали в уютное помещение,
где, угостившись расставленными на столах яствами и напитками, тотчас
расположились по-домашнему.
Чойбзэн-хутухту
принял меня, как близкого друга. Отдохнув .немного после дороги и
подкрепившись ламайским угощением, я направился во внутренние покои
настоятеля, куда посторонние обычно не допускались. Ловзэн-тобдэн с
приветливой улыбкой поднялся мне навстречу и по русскому обычаю
протянул руку; я же по-буддийски поднес ему хадак. Лама постарел и
пополнел; одни лишь глаза попрежнему горели умом и энергией; голос при
смехе звучал молодо и звонко. Мой старый приятель с гордостью
демонстрировал мне свое новенькое, по-европейски отделанное помещение;
в окнах, обрамлённых занавесками, виднелись двойные рамы с прослойкой
ваты. По стенам висели всевозможные часы, до часов с кукушкой
включительно, картины. Подарки Русского Географического общества и
подношения Н. М. Пржевальского содержались в трогательном порядке.
Всюду стояли бурханы, хурдэ, га-у и роскошные золотые и красные
тибетские книги. Из всех комнат открывались красивые виды на храмы и
окрестные горы и холмы, а с одной стороны дома примыкал тенистый садик,
украшенный искусственной горкой, куртинами цветов и даже европейской
легкой беседкой... Разговоров у нас было много, так как мы оба
чувствовали себя друг с другом крайне непринужденно.
В
ответ на подарки от Русского Географического общества, хутухта поднес
мне художественной работы бронзовое изображение Манчжушри, венценосного
будду на алмазном престоле, тибетскую книгу и великолепное «хурдэ».
Российской Академии наук, между прочим, он просил передать листик с
дерева «Бод», произрастающего в Индии, под кото-
рым но преданию предавался созерцанию Гаутама; на листике отчетливо виднелись золочённые очертания сидящего будды.
Четырнадцатого
ноября наш разъезд уже приближался к Сииину, унося с собою самое
тёплое, отрадное воспоминание о нескольких днях, проведенных в
Чойбзэне, а через три дня мы прибыли в Гуй-дуй, где нашли всё в
отличном состоянии. Погода продолжала стоять сравнительно теплая;
иногда солнце пригревало ощутительно ь, воздух почти
ежедневно омрачался тонкой пылью, вздымаемой сильным вихрем; пыльная
завеса мешала производству научных астрономических наблюдений...
Только с началом декабря установилась мягкая зима с небольшими ночными
(до— 13,0° С) морозами и холодными северо-восточными ветрами. Оазис
принял унылый серо-желтый оттенок и как будто замер. Все люди
спрятались по своим жилищам, животная жизнь также затихла...
Наша
экспедиционная семья с некоторых пор увеличилась еще одним довольно
оригинальным членом... Мы приобрели здесь же в оазисе за пять рублей
серебра ручного бурого грифа (Vtutur monachus [Aegypius monachus]).
Пернатый великан скоро> освоился со всем отрядом, охотно кушал
баранье лёгкое, а с голоду набрасывался и на кости, из которых одни
только обгладывал, другие же глотал целиком. Забавно бывало смотреть,
как во время обеда нашего любимца со всех сторон собиралось большое
общество воронов, ворон и сорок, подскакивавших боком и жаждавших
стянуть лакомый кусочек. Однако довольно бьгвало и гневного взгляда
могучей птицы в сторону мелких вороватых гостей, чтобы все они
разлетелись без оглядки. По ночам грифа уводили в закрытое помещение,
днём же он обыкновенно сидел на воздухе, на обрыве, и с завистью
провожал глазами своих вольных братьев, паривших в ясной лазури...
Иногда и пленник оживлялся какой-то внутренней радостью и волнуясь
взлётывал на месте, широко расправляя огромные, свыше сажени в размахе,
крылья... Раза два-три гриф втихомолку от нас пешком взбирался на
вершину соседнего холма, в соседство китайской пагоды, откуда по
слегка наклонной линии улетал за версту и далее. Наши собаки иногда
недоумевали, глядя на Vultur monachusa, и пробовали нападать на него,
но, получив должный отпор, смирялись и на почтительном расстоянии
проходили при встрече с птицей. Впоследствии — в походе, собаки жили с
«монахом» в большой дружбе...
Утром
седьмого декабря совершенно неожиданно прибыли на бивак экспедиции оба
брата Бадмажаповы и привезли нам обильную почту... Сразу всё
всколыхнулось и зажило с удвоенной энергией.
Из
писем самым интересным оказалась ценная весточка Географического
общества. Заместитель вице-председателя Общества П. П.
Се-менова-Тян-Шанского — А. В. Григорьев извещал меня, что Академия
наук и все учёные специалисты Петербурга весьма высоко оценили труды
экспедиции по отношению открытий в Хара-хото; «поскольку можно судить
по имеющимся раскопочным материалам, развалины открытого вами древнего
города представляют, по их заключению, остатки столицы тангутского
племени Си-ся, процветавшей от XI по XTV век. Ввиду важности
совершённого открытия, Совет Географического общества уполномочил меня
предложить вам не углубляться в Сычуань,
а
вместо этого возвратиться в пустыню Гоби и дополнить исследование недр
мертвого города. Не жалейте ни сил, ни времени, ни средств, — пишет в
заключение своего письма А. В. Григорьев, — на дальнейшие раскопки»...
Тяжело
подумать, что спустя полтора месяца дорогого Александра Васильевича
Григорьева — этого замечательного по своим высоко-нравственным и
сердечным качествам человека—не стало... Вечный покой тебе, великий
друг путешественников.
Взвешивая
общее состояние и настроение экспедиции, я не мог не порадоваться
сокращению предполагавшегося раньше маршрута в глубину нголококих
владений. Письмо А. В. Григорьева обрадовало меня во всех отношениях и,
кроме того, вполне совпадало с желанием цин-цая, тяготившегося
предстоявшей, по его внутреннему убеждению, ответственностью за нашу
судьбу в опасных странствованиях среди разбойничьих племён.
Проводив
Ц. Г. Бадмажапова, направившего невольным образом нашу жизнь в новое
русло, я воспользовался первым же ясным вечером для наблюдения покрытий
звёзд луною, равно пропустил через нити универсального инструмента
Polaris и пару блестящих звёзд на востоке и западе небесного свода, а
затем, семнадцатого декабря, поехал в небольшую экскурсию, к горным
ключам Чи-гу.
Эти
целебные источники находятся в пятнадцати верстах от Гуй-дуя по дороге
в монастырь Рарчжа-гомба. Следуя к западу, на пересечение долины
Муджик, мы скоро склонились к юго-западу, миновали селение
Ранэн-жяццон и, вступив в ущелье Луан-цон-гоу, увидели тём-ноголубую
ленту горячего ручья, над которым поднимался пар. Ключ с шумом выбегает
на поверхность земли из под глинисто-галечного наноса вблизи обо и,
постепенно охлаждаясь, бежит к северу, издавая ритмически странные
глухие звуки, похожие на тяжёлые вздохи, слышные за
пятьдесят-семьдесят сажен [100—140 м]. На протяжении трёх-четырёх верст
от истока, где температура воды достигает 85° С, горный ручей открыто
струится среди изумрудной зелени. Здесь ютился дупель-отшельник.
Рядом
с основным, самым горячим источником берут начало второстепенные
ключи, привлекающие к себе в совокупности довольно много курортной
публики. У подножья обрывистого берега из грубых каменных плит сложено
до двенадцати примитивных ванн. Страдающие ревматизмом и разными
простудными заболеваниями, туземцы располагаются здесь же по
соседству, на береговой террасе, где и проживают в палатках от двух до
трех недель, принимая ежедневно часовую ванну и употребляя ту же
горячую воду вместо пищи и питья. Ввиду прохладной температуры
окружающего воздуха, купающиеся, обыкновенно, накрываются с головой
какой-либо одеждой, свободно спускающейся по бортам ванны до самой
земли .
...Жизнь
на главном биваке продолжала протекать однообразно. Наши чойбзэнские
друзья навестили экспедицию только один раз и, пробыв в Гуй-дуе два
дня, возвратились к себе с новыми подарками для гэгэна .
Между
тем, декабрь месяц близился к концу; в начале января мы предполагали
распрощаться с зимовкой и направиться для дальнейших исследований в
область амдоских монастырей — Рарчжа-гомба и Лаврана.
В
связи со скорым отъездом экспедиции невольно возникал вопрос о том, как
поступить с подарками для далай-ламы; восьмого декабря стало официально
известно, что правитель Тибета покинул Пекин и держит путь на провинцию
Гань-су. Вскоре из У-тая прибыл далайлам-ский транспорт из двухсот
верблюдов, появились и тибетские чиновники — чувствовалось приближение
какого-то большого события.
Население
без всякого одушевления поджидало главу буддийской церкви, так как
подобные посещения важных особ всегда влекут за собою порядочные
расходы. Ганьсуйский вице-король старался даже всеми силами отклонить
маршрут высокого путешественника к северу или югу, но, повидимому,
безуспешно.
Обсудив
положение дел, мы решили послать нашего представителя в Гумбум взять
подарки, обещая ламам лично передать их по назначению при первом же
удобном случае 2.
Последние дни старого 1908-го года всецело ушли на снаряжение в дорогу и на подготовку последней из Гуй-дуя почты.
Погода
стояла удручающая: холодная, пронизывающие северо-восточные ветры не
прекращались; дали омрачались пыльной завесой. Снежный покров, который
у нас на родине накладывает на окружающую природу свой особенный
поэтический оттенок тишины и сна, — здесь отсутствовал...
Ночь
на первое января выдалась яркозвездная... Чтобы чем-нибудь отметить
наступление Нового года, с вершины прилежащего холма вблизи пагоды было
пущено две ракеты; высоко к небу взвились золотисто-огненные струи,
пронизавшие тьму своим ослепительным светом. Внизу и в ближайших горах
это эффектное зрелище вызвало звонкие крики удивления и радости со
стороны зорких номадов.
На
утро мы проснулись рано; вершины гор позолотились бледными лучами
солнца, было морозно и ясно. В тихом спокойном воздухе особенно
отчетливо раздавались голоса пернатых, хлопотавших по соседству с
биваком. Настроение у всех было торжественное, в особенности после
того, как был прочитан приказ по отряду экспедиции о производстве трех
казаков в приказные и объявлении всем прочим чинам глубокой
благодарности-Сборы в Рарчжа-гомба затягивались. Работать с тангутами
оказалось довольно трудно; несмотря на заверение, Они привели плохих,
изнурённых животных, да и тех в сокращённом количестве. Невольно
закрадывались опасения за успех нашей экскурсии в горном лабиринте,
окружающем Хуан-хэ.
Было
над чем призадуматься и в конце концов разделить экспедицию на две
части. Транспорт тяжелого багажа под руководством капитана Напалкова я
направил непосредственно на Лавран, по большой гуйдуйоко-лавранской
дороге. Моему сотруднику поручалось по доставке багажа в Лавран и по
сдаче его на хранение отправиться в Befi-сянь для пополнения
зоологических коллекций. Животных, нагруженных более легко,
преимущественно предметами первой необходимости,. я взял в мою
экскурсию, ставившею себе задачей изучение района, прилежащего к
монастырю Лавран с северо-запада, запада и юго-запада. С началом нового
года началась и новая деятельность экспедиции..
Версия для печати