Монголия и амдо и мертвый город хара-хото > КУКУ-НОР И АМДО > ПОПЕРЕК ВОСТОЧНОГО НАНЬ-ШАНЯ 
ПРОВИНЦИЯ ГАНЬ-СУ.
Мысли перед выступлением в дальнейший путь. — Лама Иши.—Дождь задержал караван до шестого июля. — Опять песчаная пустыня. — Урочище Ширигин-долон и пески Тэнгэри. — Южная граница Алаша. — Культурный характер местности. — Попутные китайские города и селения; граничащие с ними горы и долины. — Вид на Нань-шань.— Город Сун-шан-чан. Уже
за несколько дней до оставления Дын-юань-ина я мечтал о Куку-норе,
восточном Нань-шане и Тэтунге. Куку-нор манил своим «сердцем» —
островом, Нань-шань — богатством флоры и фауны, грозный Тэтунг —
громадами скал и силою бурливого течения. Со времени первого
путешествия Тэтунг очаровал меня своею дикой красотой, зажег
сознательную страсть к путешествию и сблизил навсегда с Пржевальским.
Воспоминание о Тэтунге воскрешает Пржевальского...
Едва
мы проводили своих товарищей Чернова и Напалкова, как уже и нам подали
свежих, откормленных верблюдов, которые в числе тридцати были
заусловлены доставить главный караван на Куку-нор и обратно в Синин.
В
роли старшего ответственного подводчика верблюдов явился всё тот же
прекрасный монгол-«алашанец», который успешно доставил экспедиционный
транспорт из Урги в Дын-юань-ин, в самом начале путешествия. Теперь
проводить нас на юг и познакомиться с нами прибыл и сам владелец этих
верблюдов, первый богач в княжестве Алаша — лама Иши, район кочевок
которого находится по соседству с монастырем Шарцзан-сумэ, то-есть
верстах в 230 к северо-западу от Дын-юань-ина.
Высоким ростом, атлетическим сложением, богатством своих
одежд
лама Иши производил должное впечатление на окружающих. Мне лично лама
Иши очень понравился своим уменьем держать себя, а главное —
спокойствием, положительностью и строгим выполнением данного слова. На
прощанье местный крез, любимец алаша-цин-вана, взял с меня обещание на
обратном пути остановиться на денек — другой в его владениях. «Надеюсь,
— говорил лама Иши, — мои же верблюды свезут вас и к вашим родным
пределам!»
К
нашему общему огорчению дождь не переставал лить в течение трех суток и
задержал нас до шестого июля. В отдалении то и дело слышались громовые
раскаты; воздух наполнился сыростью, температура понизилась до 15° С.
Густые, серые, иногда свинцовой окраски облака окутывали горы и отчасти
даже прилежащую равнину. Пятого июля, к двум часам дня, смиренно
бежавшие в широких каменистых руслах ручейки превратились в грозные
потоки, катившие высокие, жёлтые, мутные волны... Мосты не могли
устоять против стихии и рухнули в воду, куда то и дело с шумом
обрывались подмытые части крутых берегов. В своём разрушительном беге
вода не щадила ничего на пути и уносила не мало мелких животных,
случайно ставших её жертвами. Вблизи грандиозного зрелища собирались
толпы китайцев и монголов, часами следившие за развитием бури. Под
влиянием беспрерывных дождей и сырости Дын-юань-ин принял самый
жалкий, опустошённый вид: по улицам стояла невылазная грязь, глиняные
ограды и даже стены жилых „помещений разваливались и, таким образом,
открывали интимную сторону жизни туземцев.
Наконец,
в воскресенье, шестого июля, мы завьючили караван и, покинув город с
его шумом и сутолокой, сразу окунулись в глубокую тишину пустыни.
Первый небольшой переход до ключа БайшинтэJ экспедицию
провожали русские отшельники в Южной Монголии — Ц. Г. Бадмажапов и его
помощник Симухин, распрощавшиеся с нами надолго и пожелавшие в дорогу
благополучия и успеха.
Приятный
родник был окаймлен изумрудного зеленью, среди которой выделялись:
Melilotus suaveolens, Convolvulus sagittatus, Statice aurea, Peganum
harmala, Inula britannica, Lagochilus diacanthopyllus, Sorbaria
sorbifolia, Chenopodium, Astragalus и Rheum.
Обмытый
воздух сделался необычайно прозрачным и давал возможность с одной
стороны любоваться яркой зеленью гор Ала-шаня, с другой — следить за
широко расстилавшейся к западу песчаной равниной, скрывавшейся за
горизонт. Маршрут экспедиции пересекал пустынный залив в юго-западном
направлении, отрезая восточные мысы песков, простиравшихся к волнистым
высотам левого прибрежья Жёлтой реки.
Первое
время, следуя по окрайним холмам подножья соседней Дынь-юань-ину части
хребта Ала-шаня, мы вскоре оставили колесную дорогу и вступили на
караванный путь к Синину, где, проходя вдоль русла речки Ихэ-гол2,
с интересом наблюдали осыпи и обвалы — следы недавнего пребывания
высокой воды... Наш караван состоял исключительно из верблюдов3 (если не считать четырех верховых
лошадей,
на которых ехали члены экспедиции и препараторы), довольно успешно
шагавших по раскаленной дневной жарой песчаной поверхности, которая в
последнее ненастье порядочно зазеленела. У ног шныряли песчанки,
ящерицы, ползали жуки, летали мухи, наполнявшие воздух обычным
жужжанием; реже порхали бабочки. Среди птиц ощущалась большая
бедность: по мелким лужам дождевых вод держались одиночные турпаны,
ходулочники, кряквы; по морскому песку перебегали серые кулички
(Rhyacophilus glareola [Tringa glareola]) и зуйки (Cirrepidesmus
alexandrinus [Charadrius alexandrinus]); там, где встречалась хоть
какая-нибудь зелень, можно было наблюдать хохлатых и рогатых жаворонков
(Galerida et Otocorys [Eremophila]), а однажды показались и
журавли-красовки (Anthropoides virgo), кормившиеся ящерицами. Из
хищников нам удалось подметить лишь орла, неподвижно сидевшего на
возвышении берега, над узкой полосой воды, и быстрокрылого сокола,
мчавшегося за не менее быстрокрылым больдуруком... Еще более, нежели
птицами, бедна пустыня млекопитающими, дававшими о себе знать в виде
призраков или силуэтов антилоп (Gazella subguttu-rosa), появлявшихся на
гребнях горных грив или песчаных увалов... Кое-где общая монотонность
нарушалась присутствием жилищ человека: на востоке, ближе к горам,
жались редкие китайские фанзы, а на западе виднелись войлочные юрты
монголов; кругом неизменно паслись жалкие стада баранов, верблюдов, а
иногда и стада рогатого скота.
Томительно
однообразно и тяжело передвижение в пустыне летом. Ещё ночью чувствуешь
себя удовлетворительно, но чуть блеснут лучи солнца, как начинается
настоящий жар, притупляющий всякую энергию. Даже прославленные «корабли
пустыни» и те тяжело бредут в жаркое время. Чаще и чаще посматриваешь
на часы, напряжённее вглядываешься в даль, ищешь крохотного зеленого
клочка, долженствующего приютить караван у колодца. Расстояния в
пустыне очень обманчивы: со стоянки при урочище Байшинтэ мы ясно
различали общие контуры придорожного обо «Бомбото» и недалекой казалась
возвышенность Шангын-далай; но увалы сменялись увалами, открывались всё
новые пространства пустынной местности, испещрённой выходами
конгломератов и бурого песчаника, а намеченные пункты не приближались;
только переночевав в урочище Тарбагай ] и сделав ещё
трудный переход в сорок две версты, мы, наконец, достигли горки
Шангын-далай, где оказался хороший колодезь. В окрестности колодца, там
и сям, можно видеть: Phragmites communis, Caragana Korshinskii,
Stellaria gypsophiloides, Myricaria germanica и немногие другие
растения.
В
первой половине песков нас сопровождало знойное солнце, давшее
почувствовать всю «прелесть» пустыни. Песок накалялся до 70° С и через
тонкую подошву сапог прожигал ноги; бедные собаки страдали пуще нас,
несмотря на большую заботливость и предусмотрительность фельдфебеля
Иванова, который через каждые полчаса отвязывал от вьюка корытце и
бережно наливал Сигналу2 воду. Собаки отлично знали это и к
известному времени без зова подбегали к передовому эшелону,
вопросительно глядя на Иванова. Между тем песчаные
барханы
громоздятся один на другой всё выше. Верблюды натягивают бурундуки —
поводья, тяжело дышат; вереница этих гигантов то поднимется на вершину
бархана, то спустится к его основанию. По песчаной поверхности мягко
ступает широкая лапа верблюда; её своеобразный шорох едва слышен,
будучи заглушаем тяжелым, учащённым дыханием животных.
Поднимешься
на высокий бархан, и опять прежняя картина — всюду песок, песок и
песок. Во рту давно пересохло: сухость пустынного воздуха крайняя.
Девятого
июля, в мрачное томное утро, мы выступили особенно рано. Венера
поднялась высоко, в теплом воздухе кружились тысячи насекомых, мелькали
летучие мыши. Нам предстояло пересечь горы Дэ-рэстэнхотул, входящие
вероятно в состав массива Лоцзы-шань, что по-китайски значит
«Гора-мул». Подъём на перевал растянут на шесть вёрст. С вершины, в
юго-западном направлении, нам открылась долина, подернутая пыльной
вуалью. В отдалении виднелись белые постройки монастыря Цокто-курэ;
сыпучие пески обступали его со всех сторон, и только благодаря
дождливой погоде с запада и юга блестели полоски болотистых вод,
окаймлённых зелёной полукустарниковой пустынной растительностью.
Караван
остановился, не доходя до монастыря, при колодце Баин-худук, где у
пустой колоды, понуря головы, стояло несколько ослов, тщетно ожидавших
утоления жажды. По соседству кочевали монголы со своими стадами, и
близость этого населения сказывалась очень печальным явлением: монголы
не умели содержать в чистоте единственный источник жизни — Баин-худук,
издававший крайне неприятный запах, вследствие обильного присутствия в
нём выделений домашних животных.
При колодце Баин-худук мы нашли только Plantago mongolica и Reaumuria trigyna.
В
сумерках в окрестности колодца прыгали резвые тушканчики (Dipus),
которых гнали перед собой возвращавшиеся с пастьбы стада баранов.
...Пески
становились всё более и более внушительными. Теперь грядовые барханы,
расположенные з меридиональном направлении, заполнили собою весь
видимый южный горизонт. Верблюды медленно шагали по рыхлому грунту,
осиливая кроме того небольшой подъём; местами тропа пересекала
пространства твёрдой землистой поверхности, где выступали обнажения
светлого конгломерата и движение несколько" облегчалось. Лишь изредка
ярко-жёлтый сыпучий песок расступался, давая место нешироким впадинам с
жалкими лужами горько-солёной воды, окаймлённой кустами хармыка и
кое-какой травянистой растительностью.
В одной из таких долин, называемой Ширигин-долон 1, экспедиция
отдыхала целые сутки; томимые жарой и жаждой, мы с жадностью
уничтожали созревшие ягоды хармыка и по многу раз купались в одном из.
маленьких озерков, напрасно ища прохлады. Вместе с озерками появилась
растительная и животная жизнь: помимо отмеченного Nitraria Schoberi,
здесь пышно произрастали: Scorzonera divaricata, Astragalus
melilotoides, Echinops Gmelini, Myricaria platyphylla, Lactuca и.
Sisymbrium;
а из животной жизни, в частности птиц, по водной поверхности привольно
плавали турпаны, пеганки; по отмелям разгуливали кулички, улиты —
черныш, прудовый, — стайки светлосерых зуйков, пестрозОбых песочников
и одинокая щеврица; в соседних камышах гнездился камышовый лунь
(Circus spilonotus), а невдалеке парил мохноногий сарыч. В болотистых
озерках были замечены головастики, вместе с лягушками (Rana amurensis
[Rana chensinensis — азиатская лягушка]), поступившие в нашу коллекцию.
Вторую
часть пустыни — пески Тэнгэри * экспедиции посчастливилось перешагнуть
в небольшое ненастье: с севера набежала мрачная грозная туча, полил
дождь, и воздух приятно освежился...
По
мере продвижения на юго-запад поперечные увалы увеличивались в
размерах, и на крайнем юго-востоке вырастали целые гряды горок, одну
из которых мы назвали Хон-гор; по вершинам красовались обо из пёстрых
конгломератов, снабжённые плитами с буддийскими молитвенными формулами
— мани. Среди логов извивались еле заметные тропинки кочевников и реже
— дороги; по словам проводников, одна из этих дорог вела от небольшого
китайского города Дэрэсун-хото на востоке к солёному бассейну
Цаган-дабасу на западе. По сторонам часто приходилось наблюдать трупы
домашних животных — верблюдов, лошадей и баранов, погибших от сильных
ливней, понизивших температуру. По моим многочисленным наблюдениям,
монголы, так же как и их скот, способны переносить самый палящий зной,
но зато как те, так и другие легко заболевают от холода и сырости.
Несмотря на недостаток влаги и бесплодие песков Тэнгэри, кочевники
почти повсеместно, по крайней мере на нашем пути, держат наряду с
верблюдами и лошадей. Этот факт вполне подтверждает моё убеждение,
вынесенное ещё из прошлого путешествия, об отсутствии в Монгольской
пустыне больших безводных пространств.
Приближалась
и южная граница сплошных сыпучих песков: действительно, оставался
последний довольно солидный рукав пустыни Тэнгэри, и мы вне опасности;
к тому же перепадавший почти ежедневно дождь поддерживал наши силы.
Переночевав в тридцати верстах к юго-западу от Ширигин-долона под
открытым небом, среди песчано-гли-ниетых бугров, покрытых хармыком,
экспедиция подошла к колодцу Ихэтунгун-худук, где следовало запастись
водою для предстоящего перехода. Здесь, между прочим, была поймана
степная гадюка (Coiu-ver dione [Elaphe dione — узорчатый полоз]),
отличавшаяся злобным нравом; эта «хонин-могой» или «баранья змея», как
её называли монголы, часто кусает животных, в особенности баранов,
после чего в течение полутора или двух недель места укусов болят и
опухают. Недалеко от колодца, вдоль круто ниспадавших песчаных увалов,
раскинулась отличная луговая долина; среди изумрудной- зелени паслись
стада монгольского скота.
Здесь
удалось собрать следующие виды растительности: Piptanthus mongolieus,
Tournefortia sibirica, Stipa splendens, Cynoglossum diva-ricatum,
Eurotia ceratoides, Zygophyllum eurypterum, Glycyrrhiza ura-lensis и
Prunus mongolica.
К вечеру, перед самым закатом, дневное светило вышло из-за тучи картинно осветило скаты и гребни барханов, по которым длинной
вереницей шагал экспедиционный караван; с любой высшей точки ничего не
было видно, кроме желтизны пустыни да чистого голубого полога неба *.
Сумрак уже лёг на землю, и слабый отблеск зари едва прорезал темноту,
когда мы вышли из песков и на первой гладкой площадке в урочище
«Улан-сай» разбили свой бивак. Местность резко изменила свой рельеф.
Перед нами появились цепи холмов Ихэ-улынь, на западе вздымались горные
гряды Аргалинтэ, а на востоке и юго-востоке теснились возвышенности,
отделявшие от нас долину Жёлтой реки... Караван вступил в широкое
русло, извивавшееся по песчано-глинистой открытой равнине Долонэгол,
носившей следы недавней высокой воды. По берегам русла тотчас
обнаружены: Anabasis aphylla, Reaumuria mongolica, Scutellaria
scordi.folia, Caragana и Astragalus; немного пониже появились и Stipa
spvendens, и Ancathia igntaria, и Lepidium micranthum, и Echinops
Turczaninovii, и Carex...
Весь
следующий переход до урочища Цзаха-долон и далее мы ориентировались на
седлообразную вершину Долонэ-обо, омываемую руслом того же названия —
Долонэ-гол. Приятная облачная погода снова сменилась томительной жарой,
и мы с особенным напряжением всматривались в отрадные силуэты хребта
Ма-чань-шань, закрывавшего собою нижний пояс ещё более массивных гор
Лоу-ху-шань. Перед тем, как выйти на большую нинсяскую дорогу, мы
тщательно исследовали старинный субурган, имеющий около двух сажен
высоты, монгольского типа, воздвигнутый в честь буддийского святителя
баньчень-богдо или даже, как мне сообщали монголы, —далай-ламы 2,
по преданию, положившего начало этому пути; говорят, что в память о
великом паломнике ближайшим к его могиле пескам и дали подобающее
название «Тэн-гэри», то-есть «Небесные»... Неподалеку от селения
Инпань-шуй, оставшегося на северо-востоке от нашей дороги, появились
признаки китайской культуры; пользуясь дождливой погодой, трудолюбивые
земледельцы силились вспахать и засеять прилежащие к горам части
пустыни, до того никогда не видавшие сохи.
Рядом
с ответственной границей залегала и условная, монголо-китайская,
отмеченная двумя каменными памятникообразными знаками. Четырнадцатого
июля экспедиция переступила эту границу и около развалин селения
Тянь-лоба расположилась на ночлег... С закатом солнца воздух заметно
посвежел, подул северо-западный ветер и в одном из своих бурных порывов
сорвал нашу палатку. Шёл холодный пронизывающий дождь, а укрыться было
негде; по случаю сильного ветра палатку установить так и не удалось; мы
закутались в брезенты и старались уснуть, но напрасно — дождевая струя,
проникавшая к самому телу, не давала возможности забыться.
Селение Тянь-лобаs лежит
в северо-восточном углу песчано-солончаковой равнины, имеющей на своей
западной окраине солёный бассейн — озеро Янь-чэ... Сухой, тёплый климат
и характерная пустынная
растительность представляют отличные условия для жизни верблюдов, и
китайцы окрестных деревень, как, например, Бай-тун-цзы, специально
занимаются их разведением.
После
сильного ночного ливня атмосфера к полдню прояснела и вдали, на
расстоянии двадцати пяти вёрст, у подножья Мачаншань-ских гор,
обозначились контуры высоких тополей и построек маленького пограничного
городка Са-янь-цзынь; здесь когда-то была таможня, взимавшая пошлину с
товаров, провозимых из Алаша и Лань-чжоу-фу.
Сейчас
Са-янь-цзынь как бы замер, население его крайне бедно и не имеет даже
хлеба; мы могли купить во всей округе лишь один пучок луку. Проживавший
в городке, с отрядом солдат, китаец-чиновник очень любезно принял
моего посланного и дал экспедиции свободный пропуск. На этот раз,
благодаря уже наступившей темноте, мы избегли любопытной толпы,
обыкновенно преследующей в китайских городах русские или вообще
чужеземные караваны.
От
Са-янь-цзыня по всему нашему пути шло земледельческое население, вплоть
до городишки Шара-хото, граничащего с перевалом того же имени, откуда
начинается бассейн Куку-нора \ дающий приволье номадам.
Горы Ма-чан-шань являли собою мало отрадную картину. Покрытый мощным слоем лёсса 2, этот хребет все же имеет лишь скудную растительность3 и выглядит пустынным; недостаток влаги всюду дает себя чувствовать.
Медленно осиливая подъём по крутому, местами узкому ущелью, минуя
площади то коренных выходов, то песчанистой глины, мы пересекли едва
заметные остатки исторического сооружения — Великой китайской стены и
остановились на ночлег у речки Да-ша-хэ, вблизи селения Вань-цзы-цзынь.
Как
у селения, так и по речке красовался тополь Пржевальского (Populus
Przewalskii), затем ива (Salix), а из травянистых осот полевой
(Sonchus arvensis), полынь (Artemisia Sieversiana. A. annua), спорыш
(Polygonum aviculare), кресс (Lepidium Iatifolium), белена черная
(Hyoscyamus niger), гусиная лапчатка (Potentilla anserina), просвирняк
(Malva borealis [M. pusilla], ломонос (Clematis orientalis var.
acutifolia [C. orientalis], подорожник (Plantago major), Licium
chinense, Acroptilon picris, Oxygraphis cymbalariae, Anchusa и Salsola.
С
приходом в горы мы имели возможность пользоваться прекрасной студёной
водой ручьёв и рек, забыв о пустыне и её скудных горько-солёных
источниках. Всего на расстоянии нескольких вёрст от пустыни, которая
протянулась далеко к западу, расстилались обработанные поля, зеленели
луга и довольно густо рассыпалш:ь китайские фанзы. Культура и пустыня,
жизнь и смерть граничили здесь близко между собою и вызывали удивление
путешественника.
С передовых южных холмов Ма-чан-шаня открылся довольно далёкий горизонт: перед нами лежала широкая долина Годя-вопу-тан, преграждавшаяся на юге мощным Лоу-ху-шанем, на западе — второстепенными отпрысками соседних гор (Ма-чан-шань и Лоу-ху-шань), а на востоке вклинивавшимися высотами левого берега Хуан-хэ.
Небольшие культурные центры — города Куань-гоу-чен и Юн-тай-чен> равно как и мелкие селения, ютившиеся при устьях ущелий Лоу-ху-шаня, были также великолепно видны, несмотря на значительное расстояние. По всей долине встречались старые жилища, устроенные в лёссе, заброшенные поля и прочие следы культуры, свидетельствовавшие о пребывании в окрестностях многочисленного населения,, занимавшегося почти исключительно земледелием. В настоящее время местность представлялась запустелой; немногие бедные жители, гряз ные и оборванные, производили самое неблагоприятное впечатление и отличались, по словам монголов, воровскими и даже разбойническими наклонностями. Интенсивная жизнь в Годя-вопу-тан стала затихать уже давно; сильный удар мирному процветанию долины нанесло дунганское восстание, разорившее китайцев-земледельцев, а постоянная в позднейшее время засуха и безводно окончательно парализовали энергию уцелевших обитателей. Для сохранения драгоценной влаги аборигены прибегают к довольно оригинальному приёму: вспаханное и засеянное поле устилается мелкими, величиною в небольшой кулак, камнями, добываемыми у закраин полей, где вследствие этого образуются глубокие ямы и целые подземные ходы; эти камни не позволяют дождевой воде быстро испаряться и держат землю в более прохладной температуре. По уборке хлеба, камень остается на использованном поле и служит уже как бы- хранилищем влаги, слегка освежающем соседние участки.
Экспедиция проходила Годя-вопу-тан по диагонали с северо-запада на юго-восток, постепенно поднимаясь с 5 485 футов [1 672 м] абсолютной высоты. Из растений вдоль дороги, равно и полей, нами были собраны подорожник (Plantago depressa), салат (Lactuca versicolor), тмин (Antennaria Steetziana), люцерна (Medicago ruthenica var. alpina [Medicago rutenica]), горицвет (Adonis appenina [A. sibiricus]), Peganum harmala, Phlomis mongolica, Cymbaria mongolica, лук (Allium tenue), резуха (Arabis Piasezkii [Andrasace Piasezkii]), лапчатка (Potentilla bifurca var. pusilla [Potentilla bifurca]), Taraxacum, Astragalus, Oxytropis, Pedi-cularis, Saussurea и Hedysarum.
По сторонам растянувшегося каравана выскакивали и быстра исчезали в норах суслики; маленькие песчанки выдавали свое присутствие характерным писком. Легкие антилопы (Gazella subgutturosa, G. przewalskii [Procapra przewalskii]) часто показывались на горизонте, играя и резвясь по утрам и отдыхая в самое жаркое время дня. В одном из попутных селений китайцы показывали нам парочку совсем ручных антилоп Пржевальского, взятых ими на воспитание при рождении и вскормленных коровьим молоком; грациозные животные безбоязненно держались по соседству с фанзами и позволили любоваться собою; эти же приветливые китайцы говорили, что в диком состоянии Gazella przewalskii [Procapra przewalskii] очень строга в ранние утренние часы, а днем подпускает охотника гораздо ближе. Кроме антилоп и мелких грызунов, долину оживляли также некоторые птицы: небольшая серая сойка (Pseudopodoces hurnillis), красноклювые клушицы, перекликавшиеся постоянно мелодичным голбсом, мохноногий сарыч и гордый красавец орел-беркут. Около полей нам удалось пополнить энтомологический сбор порядочным количеством интересных форм мух и жуков. Семнадцатого июля экспедиция прибыла к северному подножью Лоу-ху-шаня, оставив городок Куань-гоу-чен несколько юго-восточнее. Этот хребет простирается с северо-запада на юго-восток и имеет вид довольно плоской гряды, круто обрывающейся к северу, врезаясь на большое расстояние своими отрогами в долину Годя-вопу-тан, и полого опускающейся к югу, быстро теряясь в высокой равнине Сун-шан-чена. В своей более высокой части Лоу-ху-шань, по моему мнению, приближается к высоте гребня Сумбур Алашанских гор. За исключением окрестностей седловин или перевалов северный склон описываемого хребта покрыт лесом из ели с примесью ивы, жимолости, таволги, малины, смородины и немногих других; кустарников встречается всё же очень мало; выше лесной зоны зеленеют альпийские луга .
В горах Лоу-ху-шаня наш гербарий пополнился следующими формами растительности: ломоносом (Clematis orientalis, С. aethusifolia), ковылем (Stipa inebrians, S. splendens, S. Bungeana), чечевицей (Ervum lens [Lens exulenta]), Ceratostigma plumbagiooides, Disophyila janthina, перловником (Melica scabrosa), Agropyrum cristatum, Bupleurum scorzo-nerifolium, Adenophora Potanini, крестовником (Senecio vulgaris), очитком (Sedurn hybridum), вьюнком (Convolvulus Ammani), Dracoeephalum heterophyllum, горечавкой (Gentiana anaticola [Gentiana sp.]), звездчаткой (Stellaria gypsophilodes), молочаем (Euphorbia esula), астрой (Aster altaicus), качимом (Gypsophila acutifolia [Gypsophila Patrinii]), Cariop-teris mongolica, Hedysarum polymorphum, Oxytropis, Seseli, Poa, Salsola, Salsodaceae и Anthriseus.
Зимою хребет засыпается глубоким снегом, остатки которого ещё и сейчас белели на западных вершинах. По словам охотников, в Лоу-ху-шане держатся кабарга, козуля, волки, лисицы, но нам не посчастливилось увидеть ни одного из названных диких животных или зверей; только тарабаганы (Arctomys robustus [Martoma himalaiana robusta — сычуанский сурок]) развлекали нас, забавно играя друг с другом и нередко попадая в добычу беркуту, неустанно облетающему дозором свои владения. Большая голюндуньская дорога носит довольно оживлённый характер; по ущелью северного склона группируются китайские селения: Гангу-коу, Ши-ва-цза, У-тан-шань и Голюн-дунь, причем каждое из них насчитывает всего от восьми до десяти домов. Китайцы занимаются земледелием и отчасти скотоводством, разводя преимущественно баранов; тщательно оберегая своих животных от воров, они запирают стада в особые помещения — крепостцы. Вблизи Голюн-дуня, в верхнем поясе горы, мы отметили очень красивые китайские молельни, живописно расположенные одна над другой.
С вершины Ло-ху-шаня мы последний раз с удовлетворением оглянулись на пройденную пустыню Алаша, окутанную по обыкновению жёлтовато-серой дымкой пыли. Впереди далеко в прозрачной атмосфере виднелся величественный Нань-шань и его ближайшие к нам массивные отроги... Особенной грандиозностью и сложностью горных цепей Нань-шань поражал наблюдателя в западно-юго-западном направлении, — в направлении, в котором ютится монастырь Чортэнтан или Тон-тан-сы, прижатый к скалам левого берега красавца Тэтунга...
Вслед за пустыней исчез и томительный зной, не стало пыли; с каждым днём мы чувствовали себя бодрее, появился вновь спокойный сон и хороший аппетит. Выйдя на холмистое луговое плато, названное Н. М. Пржевальским Чагрынскою степью, экспедиция направилась к городу Сун-шан-чену, поднятому на 8 750 футов [2 667 м] над уровнем моря. С северной и южной сторон ничтожного по величине городка, однако окружённого двумя рядами крепостных глинобитных стен, протекали две быстрые, прозрачные речонки, орошавшие прекрасные окрестные пастбища; среди богатых трав паслись многочисленные стада баранов, коров, лошадей, принадлежавшие по большей части тангуту-гэгэну Нян-чжику, построившему в юго-западном углу крепости хорошую кумирню.
Версия для печати
ПОПЕРЕК ВОСТОЧНОГО НАНЬ-ШАНЯ
ПРОВИНЦИЯ ГАНЬ-СУ.
Мысли перед выступлением в дальнейший путь. — Лама Иши.—Дождь задержал караван до шестого июля. — Опять песчаная пустыня. — Урочище Ширигин-долон и пески Тэнгэри. — Южная граница Алаша. — Культурный характер местности. — Попутные китайские города и селения; граничащие с ними горы и долины. — Вид на Нань-шань.— Город Сун-шан-чан. Уже
за несколько дней до оставления Дын-юань-ина я мечтал о Куку-норе,
восточном Нань-шане и Тэтунге. Куку-нор манил своим «сердцем» —
островом, Нань-шань — богатством флоры и фауны, грозный Тэтунг —
громадами скал и силою бурливого течения. Со времени первого
путешествия Тэтунг очаровал меня своею дикой красотой, зажег
сознательную страсть к путешествию и сблизил навсегда с Пржевальским.
Воспоминание о Тэтунге воскрешает Пржевальского...
Едва
мы проводили своих товарищей Чернова и Напалкова, как уже и нам подали
свежих, откормленных верблюдов, которые в числе тридцати были
заусловлены доставить главный караван на Куку-нор и обратно в Синин.
В
роли старшего ответственного подводчика верблюдов явился всё тот же
прекрасный монгол-«алашанец», который успешно доставил экспедиционный
транспорт из Урги в Дын-юань-ин, в самом начале путешествия. Теперь
проводить нас на юг и познакомиться с нами прибыл и сам владелец этих
верблюдов, первый богач в княжестве Алаша — лама Иши, район кочевок
которого находится по соседству с монастырем Шарцзан-сумэ, то-есть
верстах в 230 к северо-западу от Дын-юань-ина.
Высоким ростом, атлетическим сложением, богатством своих
одежд
лама Иши производил должное впечатление на окружающих. Мне лично лама
Иши очень понравился своим уменьем держать себя, а главное —
спокойствием, положительностью и строгим выполнением данного слова. На
прощанье местный крез, любимец алаша-цин-вана, взял с меня обещание на
обратном пути остановиться на денек — другой в его владениях. «Надеюсь,
— говорил лама Иши, — мои же верблюды свезут вас и к вашим родным
пределам!»
К
нашему общему огорчению дождь не переставал лить в течение трех суток и
задержал нас до шестого июля. В отдалении то и дело слышались громовые
раскаты; воздух наполнился сыростью, температура понизилась до 15° С.
Густые, серые, иногда свинцовой окраски облака окутывали горы и отчасти
даже прилежащую равнину. Пятого июля, к двум часам дня, смиренно
бежавшие в широких каменистых руслах ручейки превратились в грозные
потоки, катившие высокие, жёлтые, мутные волны... Мосты не могли
устоять против стихии и рухнули в воду, куда то и дело с шумом
обрывались подмытые части крутых берегов. В своём разрушительном беге
вода не щадила ничего на пути и уносила не мало мелких животных,
случайно ставших её жертвами. Вблизи грандиозного зрелища собирались
толпы китайцев и монголов, часами следившие за развитием бури. Под
влиянием беспрерывных дождей и сырости Дын-юань-ин принял самый
жалкий, опустошённый вид: по улицам стояла невылазная грязь, глиняные
ограды и даже стены жилых „помещений разваливались и, таким образом,
открывали интимную сторону жизни туземцев.
Наконец,
в воскресенье, шестого июля, мы завьючили караван и, покинув город с
его шумом и сутолокой, сразу окунулись в глубокую тишину пустыни.
Первый небольшой переход до ключа БайшинтэJ экспедицию
провожали русские отшельники в Южной Монголии — Ц. Г. Бадмажапов и его
помощник Симухин, распрощавшиеся с нами надолго и пожелавшие в дорогу
благополучия и успеха.
Приятный
родник был окаймлен изумрудного зеленью, среди которой выделялись:
Melilotus suaveolens, Convolvulus sagittatus, Statice aurea, Peganum
harmala, Inula britannica, Lagochilus diacanthopyllus, Sorbaria
sorbifolia, Chenopodium, Astragalus и Rheum.
Обмытый
воздух сделался необычайно прозрачным и давал возможность с одной
стороны любоваться яркой зеленью гор Ала-шаня, с другой — следить за
широко расстилавшейся к западу песчаной равниной, скрывавшейся за
горизонт. Маршрут экспедиции пересекал пустынный залив в юго-западном
направлении, отрезая восточные мысы песков, простиравшихся к волнистым
высотам левого прибрежья Жёлтой реки.
Первое
время, следуя по окрайним холмам подножья соседней Дынь-юань-ину части
хребта Ала-шаня, мы вскоре оставили колесную дорогу и вступили на
караванный путь к Синину, где, проходя вдоль русла речки Ихэ-гол2,
с интересом наблюдали осыпи и обвалы — следы недавнего пребывания
высокой воды... Наш караван состоял исключительно из верблюдов3 (если не считать четырех верховых
лошадей,
на которых ехали члены экспедиции и препараторы), довольно успешно
шагавших по раскаленной дневной жарой песчаной поверхности, которая в
последнее ненастье порядочно зазеленела. У ног шныряли песчанки,
ящерицы, ползали жуки, летали мухи, наполнявшие воздух обычным
жужжанием; реже порхали бабочки. Среди птиц ощущалась большая
бедность: по мелким лужам дождевых вод держались одиночные турпаны,
ходулочники, кряквы; по морскому песку перебегали серые кулички
(Rhyacophilus glareola [Tringa glareola]) и зуйки (Cirrepidesmus
alexandrinus [Charadrius alexandrinus]); там, где встречалась хоть
какая-нибудь зелень, можно было наблюдать хохлатых и рогатых жаворонков
(Galerida et Otocorys [Eremophila]), а однажды показались и
журавли-красовки (Anthropoides virgo), кормившиеся ящерицами. Из
хищников нам удалось подметить лишь орла, неподвижно сидевшего на
возвышении берега, над узкой полосой воды, и быстрокрылого сокола,
мчавшегося за не менее быстрокрылым больдуруком... Еще более, нежели
птицами, бедна пустыня млекопитающими, дававшими о себе знать в виде
призраков или силуэтов антилоп (Gazella subguttu-rosa), появлявшихся на
гребнях горных грив или песчаных увалов... Кое-где общая монотонность
нарушалась присутствием жилищ человека: на востоке, ближе к горам,
жались редкие китайские фанзы, а на западе виднелись войлочные юрты
монголов; кругом неизменно паслись жалкие стада баранов, верблюдов, а
иногда и стада рогатого скота.
Томительно
однообразно и тяжело передвижение в пустыне летом. Ещё ночью чувствуешь
себя удовлетворительно, но чуть блеснут лучи солнца, как начинается
настоящий жар, притупляющий всякую энергию. Даже прославленные «корабли
пустыни» и те тяжело бредут в жаркое время. Чаще и чаще посматриваешь
на часы, напряжённее вглядываешься в даль, ищешь крохотного зеленого
клочка, долженствующего приютить караван у колодца. Расстояния в
пустыне очень обманчивы: со стоянки при урочище Байшинтэ мы ясно
различали общие контуры придорожного обо «Бомбото» и недалекой казалась
возвышенность Шангын-далай; но увалы сменялись увалами, открывались всё
новые пространства пустынной местности, испещрённой выходами
конгломератов и бурого песчаника, а намеченные пункты не приближались;
только переночевав в урочище Тарбагай ] и сделав ещё
трудный переход в сорок две версты, мы, наконец, достигли горки
Шангын-далай, где оказался хороший колодезь. В окрестности колодца, там
и сям, можно видеть: Phragmites communis, Caragana Korshinskii,
Stellaria gypsophiloides, Myricaria germanica и немногие другие
растения.
В
первой половине песков нас сопровождало знойное солнце, давшее
почувствовать всю «прелесть» пустыни. Песок накалялся до 70° С и через
тонкую подошву сапог прожигал ноги; бедные собаки страдали пуще нас,
несмотря на большую заботливость и предусмотрительность фельдфебеля
Иванова, который через каждые полчаса отвязывал от вьюка корытце и
бережно наливал Сигналу2 воду. Собаки отлично знали это и к
известному времени без зова подбегали к передовому эшелону,
вопросительно глядя на Иванова. Между тем песчаные
барханы
громоздятся один на другой всё выше. Верблюды натягивают бурундуки —
поводья, тяжело дышат; вереница этих гигантов то поднимется на вершину
бархана, то спустится к его основанию. По песчаной поверхности мягко
ступает широкая лапа верблюда; её своеобразный шорох едва слышен,
будучи заглушаем тяжелым, учащённым дыханием животных.
Поднимешься
на высокий бархан, и опять прежняя картина — всюду песок, песок и
песок. Во рту давно пересохло: сухость пустынного воздуха крайняя.
Девятого
июля, в мрачное томное утро, мы выступили особенно рано. Венера
поднялась высоко, в теплом воздухе кружились тысячи насекомых, мелькали
летучие мыши. Нам предстояло пересечь горы Дэ-рэстэнхотул, входящие
вероятно в состав массива Лоцзы-шань, что по-китайски значит
«Гора-мул». Подъём на перевал растянут на шесть вёрст. С вершины, в
юго-западном направлении, нам открылась долина, подернутая пыльной
вуалью. В отдалении виднелись белые постройки монастыря Цокто-курэ;
сыпучие пески обступали его со всех сторон, и только благодаря
дождливой погоде с запада и юга блестели полоски болотистых вод,
окаймлённых зелёной полукустарниковой пустынной растительностью.
Караван
остановился, не доходя до монастыря, при колодце Баин-худук, где у
пустой колоды, понуря головы, стояло несколько ослов, тщетно ожидавших
утоления жажды. По соседству кочевали монголы со своими стадами, и
близость этого населения сказывалась очень печальным явлением: монголы
не умели содержать в чистоте единственный источник жизни — Баин-худук,
издававший крайне неприятный запах, вследствие обильного присутствия в
нём выделений домашних животных.
При колодце Баин-худук мы нашли только Plantago mongolica и Reaumuria trigyna.
В
сумерках в окрестности колодца прыгали резвые тушканчики (Dipus),
которых гнали перед собой возвращавшиеся с пастьбы стада баранов.
...Пески
становились всё более и более внушительными. Теперь грядовые барханы,
расположенные з меридиональном направлении, заполнили собою весь
видимый южный горизонт. Верблюды медленно шагали по рыхлому грунту,
осиливая кроме того небольшой подъём; местами тропа пересекала
пространства твёрдой землистой поверхности, где выступали обнажения
светлого конгломерата и движение несколько" облегчалось. Лишь изредка
ярко-жёлтый сыпучий песок расступался, давая место нешироким впадинам с
жалкими лужами горько-солёной воды, окаймлённой кустами хармыка и
кое-какой травянистой растительностью.
В одной из таких долин, называемой Ширигин-долон 1, экспедиция
отдыхала целые сутки; томимые жарой и жаждой, мы с жадностью
уничтожали созревшие ягоды хармыка и по многу раз купались в одном из.
маленьких озерков, напрасно ища прохлады. Вместе с озерками появилась
растительная и животная жизнь: помимо отмеченного Nitraria Schoberi,
здесь пышно произрастали: Scorzonera divaricata, Astragalus
melilotoides, Echinops Gmelini, Myricaria platyphylla, Lactuca и.
Sisymbrium;
а из животной жизни, в частности птиц, по водной поверхности привольно
плавали турпаны, пеганки; по отмелям разгуливали кулички, улиты —
черныш, прудовый, — стайки светлосерых зуйков, пестрозОбых песочников
и одинокая щеврица; в соседних камышах гнездился камышовый лунь
(Circus spilonotus), а невдалеке парил мохноногий сарыч. В болотистых
озерках были замечены головастики, вместе с лягушками (Rana amurensis
[Rana chensinensis — азиатская лягушка]), поступившие в нашу коллекцию.
Вторую
часть пустыни — пески Тэнгэри * экспедиции посчастливилось перешагнуть
в небольшое ненастье: с севера набежала мрачная грозная туча, полил
дождь, и воздух приятно освежился...
По
мере продвижения на юго-запад поперечные увалы увеличивались в
размерах, и на крайнем юго-востоке вырастали целые гряды горок, одну
из которых мы назвали Хон-гор; по вершинам красовались обо из пёстрых
конгломератов, снабжённые плитами с буддийскими молитвенными формулами
— мани. Среди логов извивались еле заметные тропинки кочевников и реже
— дороги; по словам проводников, одна из этих дорог вела от небольшого
китайского города Дэрэсун-хото на востоке к солёному бассейну
Цаган-дабасу на западе. По сторонам часто приходилось наблюдать трупы
домашних животных — верблюдов, лошадей и баранов, погибших от сильных
ливней, понизивших температуру. По моим многочисленным наблюдениям,
монголы, так же как и их скот, способны переносить самый палящий зной,
но зато как те, так и другие легко заболевают от холода и сырости.
Несмотря на недостаток влаги и бесплодие песков Тэнгэри, кочевники
почти повсеместно, по крайней мере на нашем пути, держат наряду с
верблюдами и лошадей. Этот факт вполне подтверждает моё убеждение,
вынесенное ещё из прошлого путешествия, об отсутствии в Монгольской
пустыне больших безводных пространств.
Приближалась
и южная граница сплошных сыпучих песков: действительно, оставался
последний довольно солидный рукав пустыни Тэнгэри, и мы вне опасности;
к тому же перепадавший почти ежедневно дождь поддерживал наши силы.
Переночевав в тридцати верстах к юго-западу от Ширигин-долона под
открытым небом, среди песчано-гли-ниетых бугров, покрытых хармыком,
экспедиция подошла к колодцу Ихэтунгун-худук, где следовало запастись
водою для предстоящего перехода. Здесь, между прочим, была поймана
степная гадюка (Coiu-ver dione [Elaphe dione — узорчатый полоз]),
отличавшаяся злобным нравом; эта «хонин-могой» или «баранья змея», как
её называли монголы, часто кусает животных, в особенности баранов,
после чего в течение полутора или двух недель места укусов болят и
опухают. Недалеко от колодца, вдоль круто ниспадавших песчаных увалов,
раскинулась отличная луговая долина; среди изумрудной- зелени паслись
стада монгольского скота.
Здесь
удалось собрать следующие виды растительности: Piptanthus mongolieus,
Tournefortia sibirica, Stipa splendens, Cynoglossum diva-ricatum,
Eurotia ceratoides, Zygophyllum eurypterum, Glycyrrhiza ura-lensis и
Prunus mongolica.
К вечеру, перед самым закатом, дневное светило вышло из-за тучи картинно осветило скаты и гребни барханов, по которым длинной
вереницей шагал экспедиционный караван; с любой высшей точки ничего не
было видно, кроме желтизны пустыни да чистого голубого полога неба *.
Сумрак уже лёг на землю, и слабый отблеск зари едва прорезал темноту,
когда мы вышли из песков и на первой гладкой площадке в урочище
«Улан-сай» разбили свой бивак. Местность резко изменила свой рельеф.
Перед нами появились цепи холмов Ихэ-улынь, на западе вздымались горные
гряды Аргалинтэ, а на востоке и юго-востоке теснились возвышенности,
отделявшие от нас долину Жёлтой реки... Караван вступил в широкое
русло, извивавшееся по песчано-глинистой открытой равнине Долонэгол,
носившей следы недавней высокой воды. По берегам русла тотчас
обнаружены: Anabasis aphylla, Reaumuria mongolica, Scutellaria
scordi.folia, Caragana и Astragalus; немного пониже появились и Stipa
spvendens, и Ancathia igntaria, и Lepidium micranthum, и Echinops
Turczaninovii, и Carex...
Весь
следующий переход до урочища Цзаха-долон и далее мы ориентировались на
седлообразную вершину Долонэ-обо, омываемую руслом того же названия —
Долонэ-гол. Приятная облачная погода снова сменилась томительной жарой,
и мы с особенным напряжением всматривались в отрадные силуэты хребта
Ма-чань-шань, закрывавшего собою нижний пояс ещё более массивных гор
Лоу-ху-шань. Перед тем, как выйти на большую нинсяскую дорогу, мы
тщательно исследовали старинный субурган, имеющий около двух сажен
высоты, монгольского типа, воздвигнутый в честь буддийского святителя
баньчень-богдо или даже, как мне сообщали монголы, —далай-ламы 2,
по преданию, положившего начало этому пути; говорят, что в память о
великом паломнике ближайшим к его могиле пескам и дали подобающее
название «Тэн-гэри», то-есть «Небесные»... Неподалеку от селения
Инпань-шуй, оставшегося на северо-востоке от нашей дороги, появились
признаки китайской культуры; пользуясь дождливой погодой, трудолюбивые
земледельцы силились вспахать и засеять прилежащие к горам части
пустыни, до того никогда не видавшие сохи.
Рядом
с ответственной границей залегала и условная, монголо-китайская,
отмеченная двумя каменными памятникообразными знаками. Четырнадцатого
июля экспедиция переступила эту границу и около развалин селения
Тянь-лоба расположилась на ночлег... С закатом солнца воздух заметно
посвежел, подул северо-западный ветер и в одном из своих бурных порывов
сорвал нашу палатку. Шёл холодный пронизывающий дождь, а укрыться было
негде; по случаю сильного ветра палатку установить так и не удалось; мы
закутались в брезенты и старались уснуть, но напрасно — дождевая струя,
проникавшая к самому телу, не давала возможности забыться.
Селение Тянь-лобаs лежит
в северо-восточном углу песчано-солончаковой равнины, имеющей на своей
западной окраине солёный бассейн — озеро Янь-чэ... Сухой, тёплый климат
и характерная пустынная
растительность представляют отличные условия для жизни верблюдов, и
китайцы окрестных деревень, как, например, Бай-тун-цзы, специально
занимаются их разведением.
После
сильного ночного ливня атмосфера к полдню прояснела и вдали, на
расстоянии двадцати пяти вёрст, у подножья Мачаншань-ских гор,
обозначились контуры высоких тополей и построек маленького пограничного
городка Са-янь-цзынь; здесь когда-то была таможня, взимавшая пошлину с
товаров, провозимых из Алаша и Лань-чжоу-фу.
Сейчас
Са-янь-цзынь как бы замер, население его крайне бедно и не имеет даже
хлеба; мы могли купить во всей округе лишь один пучок луку. Проживавший
в городке, с отрядом солдат, китаец-чиновник очень любезно принял
моего посланного и дал экспедиции свободный пропуск. На этот раз,
благодаря уже наступившей темноте, мы избегли любопытной толпы,
обыкновенно преследующей в китайских городах русские или вообще
чужеземные караваны.
От
Са-янь-цзыня по всему нашему пути шло земледельческое население, вплоть
до городишки Шара-хото, граничащего с перевалом того же имени, откуда
начинается бассейн Куку-нора \ дающий приволье номадам.
Горы Ма-чан-шань являли собою мало отрадную картину. Покрытый мощным слоем лёсса 2, этот хребет все же имеет лишь скудную растительность3 и выглядит пустынным; недостаток влаги всюду дает себя чувствовать.
Медленно осиливая подъём по крутому, местами узкому ущелью, минуя
площади то коренных выходов, то песчанистой глины, мы пересекли едва
заметные остатки исторического сооружения — Великой китайской стены и
остановились на ночлег у речки Да-ша-хэ, вблизи селения Вань-цзы-цзынь.
Как
у селения, так и по речке красовался тополь Пржевальского (Populus
Przewalskii), затем ива (Salix), а из травянистых осот полевой
(Sonchus arvensis), полынь (Artemisia Sieversiana. A. annua), спорыш
(Polygonum aviculare), кресс (Lepidium Iatifolium), белена черная
(Hyoscyamus niger), гусиная лапчатка (Potentilla anserina), просвирняк
(Malva borealis [M. pusilla], ломонос (Clematis orientalis var.
acutifolia [C. orientalis], подорожник (Plantago major), Licium
chinense, Acroptilon picris, Oxygraphis cymbalariae, Anchusa и Salsola.
С
приходом в горы мы имели возможность пользоваться прекрасной студёной
водой ручьёв и рек, забыв о пустыне и её скудных горько-солёных
источниках. Всего на расстоянии нескольких вёрст от пустыни, которая
протянулась далеко к западу, расстилались обработанные поля, зеленели
луга и довольно густо рассыпалш:ь китайские фанзы. Культура и пустыня,
жизнь и смерть граничили здесь близко между собою и вызывали удивление
путешественника.С передовых южных холмов Ма-чан-шаня открылся довольно далёкий горизонт: перед нами лежала широкая долина Годя-вопу-тан, преграждавшаяся на юге мощным Лоу-ху-шанем, на западе — второстепенными отпрысками соседних гор (Ма-чан-шань и Лоу-ху-шань), а на востоке вклинивавшимися высотами левого берега Хуан-хэ.
Небольшие культурные центры — города Куань-гоу-чен и Юн-тай-чен> равно как и мелкие селения, ютившиеся при устьях ущелий Лоу-ху-шаня, были также великолепно видны, несмотря на значительное расстояние. По всей долине встречались старые жилища, устроенные в лёссе, заброшенные поля и прочие следы культуры, свидетельствовавшие о пребывании в окрестностях многочисленного населения,, занимавшегося почти исключительно земледелием. В настоящее время местность представлялась запустелой; немногие бедные жители, гряз ные и оборванные, производили самое неблагоприятное впечатление и отличались, по словам монголов, воровскими и даже разбойническими наклонностями. Интенсивная жизнь в Годя-вопу-тан стала затихать уже давно; сильный удар мирному процветанию долины нанесло дунганское восстание, разорившее китайцев-земледельцев, а постоянная в позднейшее время засуха и безводно окончательно парализовали энергию уцелевших обитателей. Для сохранения драгоценной влаги аборигены прибегают к довольно оригинальному приёму: вспаханное и засеянное поле устилается мелкими, величиною в небольшой кулак, камнями, добываемыми у закраин полей, где вследствие этого образуются глубокие ямы и целые подземные ходы; эти камни не позволяют дождевой воде быстро испаряться и держат землю в более прохладной температуре. По уборке хлеба, камень остается на использованном поле и служит уже как бы- хранилищем влаги, слегка освежающем соседние участки.
Экспедиция проходила Годя-вопу-тан по диагонали с северо-запада на юго-восток, постепенно поднимаясь с 5 485 футов [1 672 м] абсолютной высоты. Из растений вдоль дороги, равно и полей, нами были собраны подорожник (Plantago depressa), салат (Lactuca versicolor), тмин (Antennaria Steetziana), люцерна (Medicago ruthenica var. alpina [Medicago rutenica]), горицвет (Adonis appenina [A. sibiricus]), Peganum harmala, Phlomis mongolica, Cymbaria mongolica, лук (Allium tenue), резуха (Arabis Piasezkii [Andrasace Piasezkii]), лапчатка (Potentilla bifurca var. pusilla [Potentilla bifurca]), Taraxacum, Astragalus, Oxytropis, Pedi-cularis, Saussurea и Hedysarum.
По сторонам растянувшегося каравана выскакивали и быстра исчезали в норах суслики; маленькие песчанки выдавали свое присутствие характерным писком. Легкие антилопы (Gazella subgutturosa, G. przewalskii [Procapra przewalskii]) часто показывались на горизонте, играя и резвясь по утрам и отдыхая в самое жаркое время дня. В одном из попутных селений китайцы показывали нам парочку совсем ручных антилоп Пржевальского, взятых ими на воспитание при рождении и вскормленных коровьим молоком; грациозные животные безбоязненно держались по соседству с фанзами и позволили любоваться собою; эти же приветливые китайцы говорили, что в диком состоянии Gazella przewalskii [Procapra przewalskii] очень строга в ранние утренние часы, а днем подпускает охотника гораздо ближе. Кроме антилоп и мелких грызунов, долину оживляли также некоторые птицы: небольшая серая сойка (Pseudopodoces hurnillis), красноклювые клушицы, перекликавшиеся постоянно мелодичным голбсом, мохноногий сарыч и гордый красавец орел-беркут. Около полей нам удалось пополнить энтомологический сбор порядочным количеством интересных форм мух и жуков. Семнадцатого июля экспедиция прибыла к северному подножью Лоу-ху-шаня, оставив городок Куань-гоу-чен несколько юго-восточнее. Этот хребет простирается с северо-запада на юго-восток и имеет вид довольно плоской гряды, круто обрывающейся к северу, врезаясь на большое расстояние своими отрогами в долину Годя-вопу-тан, и полого опускающейся к югу, быстро теряясь в высокой равнине Сун-шан-чена. В своей более высокой части Лоу-ху-шань, по моему мнению, приближается к высоте гребня Сумбур Алашанских гор. За исключением окрестностей седловин или перевалов северный склон описываемого хребта покрыт лесом из ели с примесью ивы, жимолости, таволги, малины, смородины и немногих других; кустарников встречается всё же очень мало; выше лесной зоны зеленеют альпийские луга .
В горах Лоу-ху-шаня наш гербарий пополнился следующими формами растительности: ломоносом (Clematis orientalis, С. aethusifolia), ковылем (Stipa inebrians, S. splendens, S. Bungeana), чечевицей (Ervum lens [Lens exulenta]), Ceratostigma plumbagiooides, Disophyila janthina, перловником (Melica scabrosa), Agropyrum cristatum, Bupleurum scorzo-nerifolium, Adenophora Potanini, крестовником (Senecio vulgaris), очитком (Sedurn hybridum), вьюнком (Convolvulus Ammani), Dracoeephalum heterophyllum, горечавкой (Gentiana anaticola [Gentiana sp.]), звездчаткой (Stellaria gypsophilodes), молочаем (Euphorbia esula), астрой (Aster altaicus), качимом (Gypsophila acutifolia [Gypsophila Patrinii]), Cariop-teris mongolica, Hedysarum polymorphum, Oxytropis, Seseli, Poa, Salsola, Salsodaceae и Anthriseus.
Зимою хребет засыпается глубоким снегом, остатки которого ещё и сейчас белели на западных вершинах. По словам охотников, в Лоу-ху-шане держатся кабарга, козуля, волки, лисицы, но нам не посчастливилось увидеть ни одного из названных диких животных или зверей; только тарабаганы (Arctomys robustus [Martoma himalaiana robusta — сычуанский сурок]) развлекали нас, забавно играя друг с другом и нередко попадая в добычу беркуту, неустанно облетающему дозором свои владения. Большая голюндуньская дорога носит довольно оживлённый характер; по ущелью северного склона группируются китайские селения: Гангу-коу, Ши-ва-цза, У-тан-шань и Голюн-дунь, причем каждое из них насчитывает всего от восьми до десяти домов. Китайцы занимаются земледелием и отчасти скотоводством, разводя преимущественно баранов; тщательно оберегая своих животных от воров, они запирают стада в особые помещения — крепостцы. Вблизи Голюн-дуня, в верхнем поясе горы, мы отметили очень красивые китайские молельни, живописно расположенные одна над другой.
С вершины Ло-ху-шаня мы последний раз с удовлетворением оглянулись на пройденную пустыню Алаша, окутанную по обыкновению жёлтовато-серой дымкой пыли. Впереди далеко в прозрачной атмосфере виднелся величественный Нань-шань и его ближайшие к нам массивные отроги... Особенной грандиозностью и сложностью горных цепей Нань-шань поражал наблюдателя в западно-юго-западном направлении, — в направлении, в котором ютится монастырь Чортэнтан или Тон-тан-сы, прижатый к скалам левого берега красавца Тэтунга...
Вслед за пустыней исчез и томительный зной, не стало пыли; с каждым днём мы чувствовали себя бодрее, появился вновь спокойный сон и хороший аппетит. Выйдя на холмистое луговое плато, названное Н. М. Пржевальским Чагрынскою степью, экспедиция направилась к городу Сун-шан-чену, поднятому на 8 750 футов [2 667 м] над уровнем моря. С северной и южной сторон ничтожного по величине городка, однако окружённого двумя рядами крепостных глинобитных стен, протекали две быстрые, прозрачные речонки, орошавшие прекрасные окрестные пастбища; среди богатых трав паслись многочисленные стада баранов, коров, лошадей, принадлежавшие по большей части тангуту-гэгэну Нян-чжику, построившему в юго-западном углу крепости хорошую кумирню.
Версия для печати