Монголия и амдо и мертвый город хара-хото > КУКУ-НОР И АМДО > ПАЛОМНИЧЕСТВО К ДАЛАЙ-ЛАМЕ - Окончание

ПАЛОМНИЧЕСТВО К ДАЛАЙ-ЛАМЕ - Окончание

Опять в монастыре Гумбуме.— Помещение далай-ламы. — Две недели в гостях у далай-ламы: официальное свидание с правителем Тибета; речь далай-ламы; моё впечатление от новой встречи; последующие дни и времяпрепровоэюдение у далай-ламы; его походная обстановка; личный секретарь далай-ламы — Намган; занятие фотографией; беседы о событиях в Италии; географический атлас; благословение молящихся; прощание с далай-ламой; прощание с его свитой, с лейб-медиком эмчи-хамбо. — Через Синин в Лань-чжоу-фу.— Заметка о пройденной местности. Далай-лама проживал в особняке богатого тибетца, на западной окраине монастыря, на скате «западных высот», откуда открывался вид лочти на весь Гумбум и на отдалённые цепи гор, замыкавшие горизонт с юга... Как и вое солидные тибетские дома, этот дом был обнесен высокой глинобитной стеной, с парадным входом, охраняемым тибетскими парными часовыми. По приходе в Гумбум, 22-по февраля *, я поспешил дать знать о себе далайламской канцелярии, которая не замедлила поставить меня в известность, что на следующий день уже назначена аудиенция у его святейшества. Как и прежде в Урге, так и теперь здесь, первое моё свидание с далай-ламой носило официальный характер. Прежде всего сопровождать меня в далайламокий лаврэн — духовный повой — явился нарядный тибетец-чиновник со свитой в три человека, в сообществе с которыми я Й Полютов направились пешком, медленно поднимаясь в гору. Через четверть часа мы уже были у цели: миновали парных часовых, отдавших мне честь, и вошли .во двор, застланный или вымощенный каменными плитами. Едва мы сделали несколько шагов по направлению высокого лаврэна, как по ступеням его широкой лестницы, навстречу нам спустился молодой человек по имени Намган, коротко остриженный, в красных одеждах и, изящно поклонившись, предложил нам подняться наверх дома. Здесь очевидно нас ожидали, так как на столиках стояло угощение в виде хлебцев, печений, сухарей, сахара и других китайских сластей. Едва мы сели каждый за свой столик по чинам, как нам подали чаю, откушав которого мы проследовали ещё через ряд комнат, прежде нежели вошли е приёмную к самому далай-ламе. И здесь приёмная правителя Тибета напоминала буддийскую молельню, в которой на почётном месте, словно на престоле, восседал тибетский первосвященник в парадном одеянии, точь в точь как это изображено на рисунке, приложенном к странице 42 «Русский путешественник в Центральной Азии и мертвый город Хара-хото» К Подойдя к далай-ламе и почтительно поклонившись, мы обменялись хадаками. Затем далай-лама улыбнулся и подал мне руку, чисто по-европейски... После взаимных приветствий и осведомлении о дороге мы перешли к беседе о моём путешествии. Правитель Тибета очень интересовался нашим плаванием в прошлом году по озеру Куку-нору, но еще больше, кажется, развалинами Хара-хото и всем тем, что нами было там найдено. «Теперь мы уже с вами встречаемся второй раз, — заметил далай-лама: — наше первое свидание было в Урге около четырёх лет тому назад. Когда же и где мы встретимся вновь?... Я надеюсь, что вы приедете ко мне в Лхасу, где для вас, путешественника-исследователя, найдется много интересного и поучительного. Приезжайте, я вас прошу, надеюсь, не будете жалеть потраченного времени на такое большое путешествие. Вы объехали много стран, много видели и много написали. Но самое главное ещё впереди — я буду ждать вас в Лхасу... а потом — вы сделаете не одну, а несколько экскурсий в окрестности, по радиусам от столицы Тибета, где имеются дикие, девственные уголки как в отношении природы, так равно и населения. Мне самому, —продолжал далай-лама, — будет весьма приятно и интересно видеть вас после таких поездок и ознакомиться с вашими съёмками, сборами коллекций, фотографическими видами и типами и лично выслушать ваш доклад о путешествии. У меня имеется большое желание перевести на тибетский язык труды по Тибету европейских путешественников. Ваше живое слово мои секретари должны будут занести в первую очередь и тем самым положить начало историко-географическим трудам по Центральному Тибету»... В заключение далай-лама сказал: «Не торопитесь с отъездом, ибо вам никто не будет указывать в этом отношении и ни от кого другого, как только от вас самих, будет зависеть выехать раньше или позже на несколько дней. Мы будем видеться ежедневно, мне необходимо о многом поговорить с вами». Во время наших разговоров мы пили чай, наливаемый из общего большого серебряного чайника. Во всём чувствовалась приятная непринужденность, объяснить которую можно было обоюдным искренним желанием свидеться. На следующий день я прибыл к далай-ламе с утра; теперь исчезла всякая официальность: я видел тибетского первосвященника в самой простой, симпатичной обстановке. Мне было разрешено обойти все далаиламские помещения, видеть его рабочий кабинет, говорить с его министрами, приближёнными. Теперь, среди обстановки далай-ламы то и дело попадались европейские предметы. В одной из комнат висело на стенах до семи всевоз можных лучших биноклей, в другой —отмечено почти столько же фотографических аппаратов, состоявших в ведении секретаря далай-ламы, знакомого нам Намгана. Далай-лама очень интересовался фотографией вообще и просил меня обучить Намгана разным фотографическим приемам: снимкам, проявлению и печатанию, равно уменью обращаться со всякими большими и малыми, простыми и сложными аппаратами. После занятий фотографией я обыкновенно беседовал с приближёнными далай-ламы, или бывал приглашаем к нему самому, где запросто просиживал подолгу. Как-то раз далай-лама спросил меня, часто ли я получаю письма из России, когда получил в последний раз и какие в Европе новости. Случайно, по приезде в Гумбум, я на другой же день имел удовольствие, благодаря заботам сининских властей, получить ряд писем и газет, в которых самою большою новостью отмечалось мессин-ское землетрясение, где, между прочим, итальянцы воздавали честь и славу русским морякам, с самозабвением спасавшим несчастных жителей и их имущество. Живое описание подобного стихийного бедствия поразило тибетского владыку. Беседуя на эту тему, далай-лама пригласил меня в свою библиотеку и подал мне большой немецкий географический атлас с просьбой указать на нём место катастрофы в Италии... Перелистывая затем атлас, я во многих местах его видел пометки, сделанные чернилами или точнее тушью, на тибетском языке. Оказывается, это перевод географических названий. Такой же заметкой снабжено было и место землетрясения в Италии. Иногда я и мой спутник Намган гуляли в окрестностях Гумбум а, поднимаясь на высшие точки и делая всякого рода дополнительные снимки, а затем по возвращении в лаврэн опять возились с проявлением и печатанием. Однажды, просматривая- оттиски фотографий, разложенные на террасе, я невольно взглянул вниз на портик храма и увидел как далай-лама благословлял молящихся. Благословение это заключалось в том, что тибетский первосвященник маленьким молитвенным флажком касался головы тибетцев или монголов, подходивших поочередно. Кстати сказать, по случаю пребывания далай-ламы в Гумбуме молящихся было великое множество. Обычно принято, если далай-лама гуляет у себя по кровле или на террасе, то все служащие, равно все проходящие мимо, не должны останавливаться и глазеть, а стараться как можно скорее незаметным образом скрыться. Из дома-лаврэна далай-ламы, царящего над всем монастырём, открывался дивный вид на отдалённые южные цепи гор, откуда по направлению к наблюдателю сбегают лучшие альпийские пастбища для многочисленных здешних стад баранов или другого скота. При расставании далай-лама произнес следующее: «спасибо вам за ваш приезд ко мне — вы дали мне возможность послушать вас и получить ответы на мои многие пытливые вопросы... Передайте России чувства моего восхищения и признательности к этой великой и богатой стране. Надеюсь, что Россия будет поддерживать с Тибетом лучшие дружеские отношения и впредь также будет присылать ко мне своих путешественников-исследователей для более широкого ознакомления как с моей горной природой, так и с моим многочисленным населением»... После официальной, торжественно обставленной, прощальной аудиенции меня пригласили в знакомое мие помещение Намгана. Здесь был предложен мне обычный чай... как вдруг совершенно неожиданно, по крайней мере для меня, появился далай-лама в самой простой непринуждённой обстановке, к которой я так привык в последнее время. Мы приветливо раскланялись и сели друг против друга. Далай-лама повёл вновь рассказ о России, восхищаясь ее техникой, машинами, инструментами, а равно и вооружением русской армии, начиная от револьвера системы «Наган» до крепостных или морских дальнобойных орудий собственного производства... Затем далай-лама сказал: «не забудьте привезти для меня лучшей русской жёлтой суконной ткани, вроде сукна вашего (парадного) костюма». Я в ответ поклонился далай-ламе и его поручение занес в памятную книжку. Заметив это, далай-лама произнес: «это хорошо; кстати запишите и второе мое поручение о высылке из Петербурга на мое имя фотографических снимков вашего путешествия!» Последнее прощание было самое трогательное: сам собою этикет отошёл в сторону. Я понял душу далай-ламы и поверил в иокренность его милого приглашения в его Лхасу!... Вскоре после этого мы расстались и с министрами далай-ламы и с его двором вообще; мне сделалось очень грустно, с одной стороны, с другой же — я чувствовал себя счастливым. Грустное чувство овладевало мною всё сильнее и сильнее, потому, главным образом, что я не мог, не имел возможности теперь же примкнуть к свите далай-ламы, чтобы направиться в сердце Тибета вместе с его верховным хозяином... Вслед за мной были посланы подарки далай-ламы, состоявшие из золотого песка, буддийских бронзовых статуэток и даров местной, тибетской природы — шкур и шкурок пушных зверей .и тибетской шерстяной ткани цвета бордо. На следующий день, седьмого марта в девять часов утра, как было условлено накануне, ко мне пожаловал эмчи-хамбо, с дополнительными телеграфными поручениями от его святейшества и с своим личным приветом в дорогу. Как ©одится при расставании, лейб-медик поднёс мне на память шёлковый хадак в сопровождении тибетских «драгоценных» пилюль и чайной чашечки, но что самое главное — эмчи-хамбо не пожалел для меня интересной тибетской астрономической карты... Мой спутник также не был обойден вниманием эмчи-хамбо, от которого он получил в дар хадак, золотую монету и толикую дозу «универсального лекарства», при словах.- «все это дарю тебе в силу моих самых лучших отношений к твоему начальнику, которого прошу беречь в ещё далёкой и трудной вашей дороге!» Про эмчи-хамбо вообще говорят, что этот человек с «большой головой» — медик и высший математик, и что он стремится попасть в Россию, чтобы не только познакомиться, но и изучить европейскую медицину и европейскую практическую астрономию... В последний раз крепко пожимая мне руку, эмчи-хамбо произнес: «когда и при каких обстоятельствах мы вновь увидимся с вами?» — Я показал рукой по направлению Лхасы, в ответ на что мой собеседник уверенно кивнул головой несколько раз... Остальная часть дня прошла в различных хлопотах по сборам в обратный путь через Синин в Лань-чжоу-фу к заждавшемуся экспедиционному каравану, от которого мы были отделены теперь неделей времени или расстоянием в двести еемьдесять вёрст. Ранним утром восьмого марта наш обновленный караван, состоявший из трёх вьючных лоцз, или мулов, и пяти верховых лошадей успешно направился к северо-востоку. Покатая местность в эту сторону ещё более способствовала скорейшему движению. На окраинных холмах мы остановились, чтобы полюбоваться на Гумбум, быть может, в последний раз! Ведь мы прощались с колыбелью реформатора буддизма Цзонхавы. В память этого великого, и с точки зрения буддистов, и святого человека в Гумбуме, повторяю, красуется храм «Золотой субурган», вечно оживлённый молящимися, а его кровля днём почти всегда горит блеском золотых солнечных лучей... Знакомый путь до Синина мы прошли в пять-шесть часов времени. По дороге обогнали очень нарядный, богатый верблюжий караван, принадлежавший Ачжя-гэгэну; это был его передовой транспорт, отправлявшийся в Пекин. И здесь на полях повсюду работали китайцы под одну и ту же весеннюю песнь жаворонков... Как всегда, в Синине мы остановились в торговом доме Цань-тай-мао, где знакомые китайцы успели приготовить для нас. кое-какие этнографические предметы. Десятого марта наш караван оставил и Синин. Погода испортилась: в лицо нам дул пронизывающий ветер с мокрым снегом и дождем вместе i. К счастью, такое неприятное состояние продолжалось недолго: облака поредели, показались участки голубого неба. На полях сеяли пшеницу; там и сям вокруг земледельцев бродили группы серых журавлей (Grus grus). Из Сого-хото, т. е. из Южной Монголии, направлялась большая вереница довольно хороших верблюдов для далайламских вьюков. Мы продолжали двигаться вниз по знакомой долине Синин-хэ, общий характер которой оставался прежний — то река выходила на простор долины, то вновь сжималась узким ущельем, с высокими обрывистыми берегами, где спокойное, плавное течение тотчас переходило в грозно-стремительное и где тишина нарушалась шумом пенящихся вод, прыгавших по валунам... Везде в населённых пунктах толпились нарядные китайцы и шла непрерывная трескотня всевозможных бомб и петард, до детских хлопушек включительно. Театры более, нежели прежде, были оживлены зрителями придорожных, окрестных городов, поселений. За городом Лова-ченом мы оставили большую дорогу, отошедшую на север, в Пинь-фанъ, и стали подниматься на каменистый мыс левого берега, у подножья которого красиво располагались китайский храм и остров с фигурной башенкой. С вершины мыса открывался чудный вид на верхнее течение Си айнской реки; вниз же к востоку Она словно скрывалась, прячась в глубине узкого ущелья. Вьючная тропа то стлалась внизу, то взбегала наверх, капризно извиваясь по каменистым карнизам. Пользуясь высокой весенней водой, китайцы сплавляли вниз по течению реки запасы пшеницы, перевозимой на плотах, в бычачьих шкурах, снятых чулком. . По мере удаления на восток окрестные горы несли более пустынный характер, будучи окрашены в серо-жёлтый цвет от преобладающего включения в состав их пород глин или классического лёсса. Ниже слияния Синин-хэ с Тэтунгом река заметно обогатилась и шире катила свои грязные волны. Горы вообще понизились и чаще оставляли берега реки, глубоко бороздившей лёссовую почву. На береговых обрывах порхали, словно бабочки, краснокрылые стенолазы (Tichodroma muraria), а по нагретой поверхности земли бегали только-что проснувшиеся ящерицы. Достаточно было малейшего ветра, чтобы взбудоражить пыль и ею омрачить воздух; а над караваном или даже отдельным всадником всегда поднималось пыльное облачко, указывавшее направление дороги. Задыхаясь от пыли, люди постоянно чихали, животные фыркали... Стремясь в Лань-чжоу-фу, мы шли форсированным маршем до сорока вёрст ежедневно. Наибольшее утомление ощущалось после полудня, когда в значительной мере пригревало солнышко. На предпоследнем своём переходе к резиденции китайского вице-короля мы переправились через реку при помощи баркаса, управляемого партией в пятнадцать человек перевозчиков. Пятнадцатого марта мы, наконец, достигли цели! В этот день мы поднялись с ночлега (в селении Синченна) особенно рано и шли по очень оживлённому пути, в буквальном смысле, © сплошном облаке тончайшей лёссовой пыли. Чтобы лучше ориентироваться и меньше задыхаться от пыли, я старался держаться в некотором отдалении от дороги и увереннее заносил свои наблюдения. В широкой долине Хуан-хэ можно было видеть ее русло, местами дробившееся на части поднимавшимися со дна реки порогами. Справа и слева попрежнему тянулись безжизненные горы. Река жалась к левому берегу, оставляя широкий простор для земледельческого населения вправо... Через несколько вёрст движения картина изменилась, мы проходили у правого берега Хуан-хэ, где залегал рукав — старица — с замечательно прозрачной водой, на поверхности которой во многих местах ещё лежали толщи посиневшего льда. На ближайшей отмели важно расхаживала серебристо-белая красавица — цапля (Herodias alba [Ardea alba]), а с соседнего обрыва снялась черноголовая чайка (Chroieocephalus ridibundus [Larus ridibundus]); вдали вереницей летели большие бакланы (Phalacrocorax carbo)... Насколько хватал глаз, вниз по течению змеилась Хуан-хэ, местами чуть-чуть светлея своими широкими водами. За правым обрывом, или точнее отрогом гор, тотчас выдался мыс, на уступе которого стоял китайский храм, живописно расположенный амфитеатром. Еще семь-восемь верст — и мы в Лань-чжоу-фу, о котором прежде всего давали знать четыре исторические башни, построенные со стороны мятежного города Хэ-чжоу, населенного дунганами. Наш путь проходил по улице, богатой лесными складами и запруженной словно винными бурдюками мешками-шкурами с пшеницей. Другая соседняя улица, еще более многолюдная и оживлённая, дала возможность выбраться нам на набережную Хуан-хэ, к месту постройки европейскими инженерами постоянного моста. Тут же, в ближайшем постоялом дворе располагались мои спутники в добром здравии и полном благополучии...

Версия для печати