ГОРОД СИНИН И СОСЕДНИЙ МОНАСТЫРЬ ГУМБУМ

Монголия и амдо и мертвый город хара-хото > КУКУ-НОР И АМДО > ГОРОД СИНИН И СОСЕДНИЙ МОНАСТЫРЬ ГУМБУМ

Восемь субурганов. ~ Настоятель, гэгэны и простые ламы. — Порядок и дисциплина. С инин —- большой областной город, с резиденцией китайского сановника цин-цая, ведающего не только номадами Куку-нора, но и номадами отдаленного Северо-восточного Тибета, описывался уже не раз моими предшественниками и млою; поэтому я скажу о нём лишь несколько слов: в настоящее время самый город быстро растёт и так же, как и весь Сининский округ, становится всё многолюднее и многолюднее. Бассейн верхней Синин-хэ весьма плодороден и служит житницей прилежащих областей Западного Китая. Чаще всего хлебные караваны следуют из Синина в вице-королевскую резиденцию — Лань-чжоу-фу. (Кроме хлебного экспорта, Синин сосредоточивает в себе также и меновую торговлю с кочевниками, приобретающими в обмен на свею сырье предметы первой необходимости, а иногда и предметы роскоши; дикие сыны степей и гор любят наряжаться в яркие цвета и охотно покупают красные, желтые и голубые или синие шелковые и бумажные ткани, а также различные серебряные украшения... Китайцы, как прирожденные торговцы, умеют быстро приспособляться к сп-росу, и у каждой фирмы заводятся свои потребители —- монголы, тан гуты или тибетцы (⁵⁵), находящие у ловких купцов во время своего: пребывания в городе широкое гостеприимство. Как это ни странно — бедные разоряющиеся номады не менее выгодны китайским торговцам, чем обстоятельные, богатеющие; в то время как вторые оставляют в магазинах боль- шую часть своих капиталов, первые несут на продажу всё последнее достояние, порою заключающее в себе не мало редких и дорогих предметов, в особенности по части пушнины, и отдают его за бесценок. Кроме китайцев, в Синине занимаются мелкой торговлей пришлые сарты-кашгарцы (⁵⁶), преимущественно поставляя шёлковые материи, реже ковры или прекрасные цветные войлоки, иногда ловкие сартишки ухитряются сбывать тангутам ружья Бердана, не стесняясь спрашивать за них сто, сто пятьдесят или даже двести рублей. ...Наш караван расположился лагерем в двух с половиной верстах к востоку от Синина, в предместье Цав-дя-цзай, на свободной от пашни площадке, к которой примыкало болотце и колодезь. Ближайшее население отнеслось к экспедиции очень дружелюбно, да и вообще Синин побаловал нас своим вниманием. Воспользовавшись ранним прибытием на стоянку, я тотчас отправился в город ,и к трем часам дня уже отдыхал среди знакомых китайской фирмы Цань-тай-мао. Представитель фирмы, интеллигентный китаец Хабур-Хабур, особенно сердечно встретил меня, и я скоро забылся в приятном разговоре, вспоминая прошлое и мечтая о будущем. В этот же день мой переводчик Полютов передал мои визитные карточки сининскому ц и н-ц а ю и четырём важнейшим чиновникам города — дао-таю, чжень-таю, фу-таю и сэ-таю... Тридцать первого июля, в десять часов утра, я уже облачился в парадную форму и, сев в закрытую тележку, запряженную мулом, направился с намеченными накануне визитами. Прежде всего я посетил цин-цая. Высокий энергичный старик выглядел очень бодро и принял меня с обычной для китайских амбаней(⁵⁷) корректностью. Осведомившись о том, где находятся указанные в цзунли-ямунском охранном листе мои помощники, цин-цай повел речь о дальнейших планах экспедиции и предполагаемом посещении озера Куку-нор. «Усердно прошу вас — говорил амбань, — не углубляйтесь далеко в дикие страны, не задерживайтесь долго на !Куку-норе... Там живут лихие непокорные тангуты»... Приняв мою искреннюю благодарность за обещанное содействие, амбань поинтересовался узнать время нашего возвращения в Синин. Услыхав, что я не намереваюсь вернуться ранее одного или даже полутора месяцев и что в план моих работ входит исследование глубин альпийского бассейна, для чего у меня имеется лодка, цин-цай в изумлении даже вскочил с места, а затем овладев собою и сдерживая снисходительную улыбку, строго заметил: «Вам, вероятно, неизвестно, что вода в Куку-норе обладает особенным свойством: в ней тонут не только камни, но и деревянные предметы, так что вся ваша затея кончится очень печально — лодка погибнет на дне озера, а вам придется возвратиться ни с чем». Я снова повторил предупредительному старику свою благодарность от лица всей экспедиции и сказал, что в поступках своих буду, как всегда, руководствоваться чувством долга и желанием служить интересам отечества и географической науки... Сининский дао-тай или губернатор, еще более древний старик, чем цин-цай, в Общих чертах, повторил мне внушения, сделанные уже его начальником. Чжень-тай — начальник гарнизона, молодой, жизнерадостный, красивый полковник заставил некоторое время ждать себя в приёмной, за что впоследствии глубоко извинился, мотивируя своё замешательство незнанием времени, когда я прибуду. Этот сановник оказался любителем лошадей и изрядным стрелком, увлекавшимся разного рода оружием. Обо мне, как об исследователе Центральной Азии, он знал давно от своего брата, служащего в министерстве иностранных дел. Заехав по дороге к гражданскому чиновнику— судье самому младшему — сэ-таю, я закончил свои визиты посещением фу-тая, принявшего меня необыкновенно радушно. «Я жду вас с девяти часов утра, — заметил фу-тай, — и терпение мое стало истощаться!» В дальнейших разговорах о тех же тангутах и других перипетиях путешествия мы оба с фу-таем почувствовали взаимную симпатию и, можно сказать прямо, подружились. Месяц июль, в течение которого довольно часто перепадал дождь, закончился сильной грозой и ливнем, подтопившим наш лагерь, в особенности «офицерскую палатку», стоявшую в ложбине. Подобного рода неожиданность — не из приятных. Первого августа я распрощался с Синином и возвратился в восточное предместье этого города, в Цав-дя-цзай, где, пользуясь любезной предупредительностью цин-цая, обещавшего содействовать нашей переписке, тотчас принялся заготовлять небольшую почту в Россию. Выступление каравана было намечено на второе августа, причём главный транспорт предполагалось отправить прямым трактом, по заселенной китайцами долине Синин-хэ, на Донгэр, а маленький разъезд, со мною и одним казаком рассчитывал по пути в Донгэр посетить монастырь Гумбум. Разведенная за последние дни дождём грязь достигала на улицах Синина значительной глубины и сильно тормозила движение верблюдов; только пройдя весь город до южных ворот, я вздохнул свободнее и, проводив караван до моста, через южный приток Синин-хэ — Нан-чан-хэ, поехал к юго-юго-западу, вверх по долине названной речки. Дорога постепенно втянулась в извилистое ущелье; по гребням прилежащих гор стоял ряд обо, как бы отмечавший собою путь к буддийской святыне; по отлогим скатам холмов, среди яркой зелени, пятнами пестрели созревшие хлеба; в полях кипела работа, там, кажется, собралось всё население плодородной долины Нан-чан-хэ, оставив в деревнях лишь старых да малых... Вскоре за незначительным захудалым городишкой Сю-дя-цзай мы поднялись на маленький перевал через горный отрог и увидели монастырь Гумбум — «Мир Майтреи», или «Сто тысяч изображений»... Гумбум лежит на высоте 8 855 футов [2 700 м] над уровнем моря, в тридцати пяти верстах от Синина, в горах, сопровождающих с запада долину Нань-чуань-коу. Выбор места для основания обители объясняется историческим прошлым страны, тесно связанным с рождением и жизнью великого реформатора буддизма, основателя желтой секты — Цзонхавы. Об этом высокочтимом святом в хрониках монастыря сохранилось много преданий, из которых я приведу два наиболее, по моему мнению, достойных внимания. Первая легенда гласит следующее: «У самого подножья гор, на том самом месте, где теперь стоит Гумбум, в середине XIV столетия жили тибетец Ломбо-Моке и его жена Шингтза Тсио — уроженцы Амдо. Невдалеке от ручья, бегущего в сторону Ло-цэра, находился колодезь, а рядом — небольшая молитвенная мельница, построенная этой боголю-бивой четой. Бедные люди не имели никакого хозяйства, за исключением нескольких голов скота. Не было у них также и семьи, несмотря на то, что они горячо молились будде, чтобы он послал им на утешение ребенка. Но вот однажды, когда Шингтза Тсио стояла над колодцем и черпала воду, вдруг увидела в глубине, на зеркальной поверхности воды.. образ неизвестного ей мужчины; и в ту же минуту почувствовала в себе зачатие... В том же, 1357 году Шингтза родила здорового сильного мальчика, с длинными волосами и белой бородой. Ребенку дали имя Цзонхава, имя, принадлежавшее горе дикого лука, у подножья которой жили его родители. «Когда Цзонхаве исполнилось три года, мать остригла ему волосы и выбросила их за палатку, просто на землю; на том самом месте вскоре появилось маленькое нежное растение, постепенно превратившееся в сильное дерево, на листьях которого с самого начала видна была надпись ом-ма-ни-па-дмэ-хум (⁵⁸). «Цзонхава с раннего детства обнаружил замечательно острый ум и блестящие способности. Уже подростком он начал проявлять свою самостоятельность и любил уединяться в пустынные окрестности, предаваясь посту и созерцанию. Однажды мальчик познакомился с каким-то длинноносым ламою *, пришедшим с далекого запада. Обладавший глубокими религиозно-философскими знаниями, лама этот обратил внимание на вдумчивого способного юношу и вскоре сделал его своим учеником и другом. Преподав Цзонхаве основы своих религиозных верований и посвятив его во все тайны религиозного культа Запада, незнакомец умер. С этого дня вдохновенный юноша стал всей душой стремиться на Запад, чтобы там, на родине своего незабвенного учителя, еще полнее воспринять новую веру. «На пути своего далекого странствования Цзонхава совершенно случайно забрёл в Лхасу; здесь ему явился дух и внушил, что именно в этом городе ему нужно остановиться и проповедовать свою новую религию, так как отсюда ей суждено распространяться по всей стране. Цзонхаве удалось в самое короткое время привлечь к себе многочисленных друзей и последователей. Учение его нашло отклик даже при дворе самого далай-ламы, и только тогда в Лхасе началась оппозиция. Решено было во что бы то ни стало избавиться от странствующего ламы, влияние которого с каждым днем росло и крепло. С этой целью, одевшись простым монахом, сам далай-лама отправился к Цзонхаве на свидание и в личной беседе на религиозные темы, путём ловко поставленных вопросов, хотел принудить великого реформатора к противоречию и сделать его всеобщим посмешищем. «Цзонхава принял незнакомого ламу очень холодно и, даже не взглянув на него, продолжал сидеть по середине своей палатки и усердно молиться. Далай-лама пробовал окликать его, задавал разные вопросы, но великий учитель, казалось, ничего не слышал и неутомимо перебирал свои чётки... Вдруг далай-лама невольно схватился за свою шею: он почувствовал укус маленького неприятного насекомого, тут же поймал его и нечаянно раздавил своими пальцами... Цзонхава тотчас поднял голову, грозно взглянул на монаха, в котором он давно узнал далай-ламу и начал громогласно упрекать его в попрании заповеди буддизма, запрещающего убивать каких бы то не было животных — во имя веры в переселение душ. «Этим поступком», закончил реформатор, «ты сам произнес над собою суд!» Пристыженный и униженный далай-лама направился к выходу, но в дверях палатки зацепил своей высокой шапкой за край полога и уронил ее. Это послужило тибетцам знаком, что прежняя, старая вера покончила свое существование и что теперь наступило время настоящей праведной религии, проповедуемой Цзонхавой. «Так оно и случилось: красная шапка, упавшая с головы далай-ламы, заменилась желтой — символом «гелюг-па» реформированной религии»... Символ крови сменился символом солнца, энергией которого существует жизнь нашей планеты — земли». Второе сказание, записанное Рокхилем, рисует прошлое Цзонхавы несколько иначе: «В 1360-м году в амдоской области Тсонг, неподалеку от Гумбум а, у одной женщины пО имени Шинг-за-ху родился мальчик, которого она назвала Цзонхава. Впоследствии он был известен как Ти-Ринпоче — «Драгоценный господин». Когда ребёнку исполнилось семь лет, мать остригла ему волосы и посвятила своё дитя церкви. Из волос мальчика, выброшенных за палатку, вскоре выросло знаменитое священное дерево. С шестнадцати лет юноша начал заниматься теологией, а в семнадцать лет, по совету своего учителя, отправился в Лхасу для усовершенствования своих знаний. Там Цзонхава всецело занялся изучением многочисленных буддийских сект, которым всегда давал свое толкование. Его взгляды и суждения привлекли массу последователей. Особенным успехом пользовалась его критическая оценка организации и дисциплины духовного сословия. «Поддерживаемый и ободряемый королём Тибета, Цзонхава в скором времени основал секту гэлуг-па и выстроил неподалеку от Лхасы «счастливый монастырь» под названием Галдан-гомба... Всё разрастаясь, новая секта приобретала приверженцев не только в Тибете, но и в Монголии, а потому весьма вероятно, что еще в то время вблизи места рождения Цзонхавы был основан монастырь «Гумбум», что значит «Сго тысяч бурханюв (⁵⁹)» или изображений. Название это, вероятно, происходит от многочисленных изображений, появившихся на листьях священного дерева»... Китайцы всегда называли этот монастырь «монастырём Дагоба», упоминание о котором мы впервые встречаем у Orazio della Penna, XVIII столетия. Из русских путешественников кроме Г. Н. Потанина, проведшего зиму 1885 года в Гумбуме, и М. Е. Грумм-Гржимайло, мимоходом заглянувшего на родину Цзонхавы, эту буддийскую святыню посетили буддисты паломники Г. Ц. Цыбиков и Б. Б. Барадийн К Гумбум или Кумбум один из самых знаменитых и многолюдных монастырей Амдоского нагорья, основан около пятисот лет тому назад богдо-гэгэном. Положив начало буддийской святыне, богдо отправился паломничать в Тибет, в Цзу, откуда больше и не вернулся. Гумбумская община перешла в ведение гэгэна Ачжя, считающегося в настоящее время в пятом перерождении (⁶⁰). Причины дальнейшего развития и процветания Гумбума нужно искать в его удачном географическом положении, давшем ему возможность стать политическим и культурным центром всей северо-западной Гань-су; привлекая к своим святыням многочисленных богомольцев, богатый монастырь сделался также средоточием торговых караванов, пересекавших означенную китайскую провинцию в направлениях — на Ургу, Кашгар, Пекин и Сычуань. Последователи секты «жёлтошапочников» оказывают Цзонхаве необычайное почтение; «во всех уголках мира», пишет Б. Я. Владимирцов ¹, «где только распространилось его учение, в Тибете, в монгольской Гоби, в Забайкалье и Астраханских степях, в горах Тянь-шаня, везде Цзонхава чтится не только как глава, основатель нового вероисповедания, но как могучий, совершенный и милосердный бодисатва, как третий будда. Хвалебный гимн ему, называемый по первым словам «мигцзема», знает наизусть каждый сколько-нибудь набожный ламаит; Цзонхава является для них близким и видимым образом совершенства, близким заступником и утешителем, к которому может прибегать страждущее человечество. Вот почему изображения Цзонхавы в виде статуй, икон, наполняют храмы, ступы, жилища тибетцев и монголов, вот почему носят его изображения на груди. В тяжёлую минуту жизни тибетец и монгол-простолюдин обращается прежде всего к «своему» ламе, святому Цзонхаве, сколько раз на день монгол в минутном раздумьи произнесет: «Лама Цзунхув!» Ученым же монахам, испытанным в диалектике, сочинения Цзонхавы являются совершенными образцами по мысли, по форме, по языку. В начале зимы, приблизительно в первых числах декабря, ламаиты чтят день кончины своего наставника; везде и всюду, по всему пространству ламайского мира в ту еочь зажигаются светильники внутри и вне жилищ, и около самой бедной юрты, затерявшейся где-нибудь на отрогах Алтая, сияет в лютый мороз, среди мертвой тишины пустыни, яркая лампада в честь и память великого буддиста, который не только увлёк умы. но и так близко подошёл к сердцам «малых сих». Гумбум словно прячется в горах, обступивших его амфитеатром; его исторические храмы с золотыми кровлями, белые субурганы и жилые помещения монахов раскинулись живописными группами по крутым склонам высот, расчленённых глубокими сухими оврагами; на дне этих оврагов, вблизи колодцев с чистой, прозрачной водой, растут стройные тополи, высоко, к самым берегам, поднимая свои гордые вершины... Большая часть зданий Гумбума носит на себе печать старины: на папертях некоторых храмов — Алтын-сумэ — видны углубления в деревянных настилах, происшедшие от постоянного коленопреклонения, от прикосновения к полу мозолистых рук и ног молящихся. Но из всех святынь монастыря лишь один златоверхий храм сохранился в неприкосновенности, в своем первоначальном виде, остальные постройки, в большей или меньшей степени, пострадали при восстаниях дунган. Растянувшиеся длинной линией по берегу одного из оврагов главнейшие храмы Гумбума² составляют северную обособленную окраину монастыря и делятся на два типа: обыкновенные кумирни-лхаканы, представляющие собственность важных гэгэнов и служащие только для молитвы, и храмы-школы или коллегии, где ламы собираются для занятий по разным отделам буддизма... В Гумбуме четыре коллегии: первая — научная, вторая — медицинская, третья — факультет созерцания и четвертая коллегия для изучения мистической научной литературы тантр. В научной коллегии \ ® присутствии всех лам, каждое утро бывает чтение сутр, сопровождающееся прениями. Сигналом к началу занятий служит трубный звук священных раковин; тотчас после призыва священники (или ламы) вносят сутры в зал, где в четыре ряда, по обеим сторонам центрального кресла, рассаживаются старшие ламы; младшие священники и прочие слушатели во всякую погоду располагаются на прилегающем к залу дворе. При входе лам с сутрами все присутствующие надевают свои жёлтые шапки; мирянам разрешается только присутствовать при этом чтении, отнюдь не принимая в нём активного участия. После нескольких минут мо<лчааия находящиеся ближе всего к трону ученики начинают громким голосом читать сутры, причём вся аудитория тихо вторит им; между тем старшие ламы или сановники обступают докладчиков и по окончании чтения дают толкования прочитанному, после чего наступает временная тишина. Затем один из учеников встаёт, снимает шапку и тогу и, подойдя к какому-нибудь старшему ламе, начинает жестикулировать руками, горячо доказывая ему что-то; с своей стороны лама, то возражает, то задаёт вопросы, и разгорается настоящий диспут. По окончании учёного спора победителю даётся право взобраться на плечи побеждённому, который должен один раз обнести его вокруг двора. Ламы научной коллегии играют в жизни Гум-бума очень важную роль и мнение их является решающим даже в делах управления. На обязанности этих лам лежит примирение рассерженных богов с провинившимися смертными, которых боги карают, ниспосылая на них разного рода насчастия. Для выполнения этого обряда, внутри монастыря собирается несколько лам и вырывают глубокую яму, куда, при чтении покаянных молитв, складывают деньги, одежду и другие приношения кающихся. Но этого мало. Почти всё имущество грешника: верблюды, лошади, бараны и про<ч. раздается соседним кочевникам и китайцам, с жадностью ожидающим такого рода подачек. Через несколько дней ламы снова откапывают жертвы, зарытые в землю, причём всё, кроме денег, сжигается, а деньги идут на нужды главного храма. В одной из комнат здания «научной коллегии» хранится целая коллекция исторически ценных предметов; среди них выдающимся объектом нужно считать автопортрет Цзонхавы, писанный кровью и препровождённый из Лхасы в Амдо в виде подарка матери великого реформатора; легенда говорит, что в тот момент, когда мать Цзонхавы, получив этот ценный дар, взяла его в руки, портрет ожил и сказал ей, что Цзонхава жив, здоров и находится .в Лхасе. Изображения Цзонхавы, находящиеся в Гумбуме, в общих чертах характеризуются типичными особенностями: с обеих сторон великого реформатора подымаются лотосы — символ господства буддийской ре- лигии. Слева, около цветка, стоит меч, а справа лежит книга. Обе руки Цзонхава держит у груди, ладонями внутрь.. В той же коллекции «научной коллегии» хранится еще одна любопытная фигура — глиняная статуэтка Мете-фудже; говорят, что через некоторое время по окончании лепки этой фигуры у нее чудесным образом выросли на голове волосы... Следующим по значению факультетом является медицинский, где изучают способы лечения разных более или менее распространенных болезней. Ежегодно, в конце лета, студенты-медики отправляются в окрестные горы под названием «Чогортаи» в экскурсию и под руководством своих лам-учителей занимаются сборами лекарственных растений. Захватив некоторый запас провианта и вооружившись топориками и палками с железными наконечниками, молодые люди весь день проводят за работой в горах и лишь к вечеру возвращаются в лагерь. После восьмидневного непрерывного сбора растений студентам даётся пять дней на сортировку и классификацию гербария, впоследствии переходящего в собственность монастыря. Двухнедельная экскурсия заканчивается праздничным чаепитием со сластями. Собранные лекарственные растения частью представляются в монастырскую аптеку, где их подвергают огневой сушке и перетиранию в порошок, после чего лекарство хранится в маленьких пакетиках из красной бумаги с соответствующей надписью. Никаким химическим переработкам лекарственный порошок не подвергается. При недомоганиях ламы, по обычаю, заглянув в свой учебник, принимают приведенное на этот случай средство и терпеливо выжидают улучшения. Пост главного руководителя-профессора медицинского факультета считается весьма почётным и представляется достойнейшему по заслугам (но, кажется, главным образом по общественному положению и связям) члену учёной корпорации монастыря. Избрание на этот пост лица сопровождается оригинальной церемонией... Стены церковного двора, по словам Ринхардта ², были увешаны яркими фантастическими рисунками китайской работы; посередине стоял длинный узкий стол с многочисленными блюдами и металлическими сосудами самой разнообразной величины и формы, наполненными рисом, цзамбой, мукой, хлебом, маслом и прочими съедобными предметами. Все эти жертвы приносились в дар божеству в честь нового кандидата на председателя медицинской коллегии. Любопытная толпа только что обступила жертвенный стол, с завистью глядя на вкусные блюда, предназначенные богам, как вдруг в дверях показалась блестящая процессия пятидесяти лам, в красных и жёлтых одеждах, с священными колокольчиками в руках; они прошли и уселись на мостовую. Вслед за ними степенной и ровной походкой проследовал виновник торжества, своего рода будда медицины, и опустился на особый деревянный трон, убранный красными и желтыми материями. Этот лама был облачён в блестящие парадные одежды и высокую вышитую шапку, вполне гармонировавшие с торжественной обстановкой всего праздника. Церемония началась оглушительным звоном шестидесяти колоколь- чиков, которым вторили низкие голоса лам, читавшие и певшие волшебные каббалистические молитвы. Непосредственно перед троном профессора медицины стояла большая урна, на дне которой горело яркое пламя... Из урны подымалось облако благовонного дыма... По данному знаку несколько лам сразу поднялись с своих мест и, взяв большими ложками часть жертвоприношений, стали бросать их в урну, сжигая таким образом дары в честь нового избранника. В заключение ламы вылили в пламя небольшое количество священного масла и, рассевшись вновь по местам, стали петь прерванные молитвы... В гумбумской «коллегии созерцания», или «тинг-ко», ламы занимаются изучением литературы по этому предмету, а кроме того, на их обязанности лежит служение панихид по усопшим и совершение самого обряда похорон. Четвертая коллегия лам — тсу-па, или факультет изучения мистической литературы тантр, имеет очень строгий устав, и члены ее ведут аскетический образ жизни, подвергая свою грешную плоть различным истязаниям. По уставу тсу-па, ламы могут спать только в скрюченном положении, пригнув колени к голове; ходить по улицам группами им не разрешается, а потому они следуют гуськом, в точности подражая друг другу в движениях. Таким образом, если один из идущих приостановился за нуждою, — остальные обязаны сделать то же. Старейшим храмом Гумбума считается Чжам-ин-гун-сук, построенный архитектором Сэр-чжямцо, под наблюдением богдо-гэгэна — основателя. Следующий соборный храм — Цокчэн-дукан, вмещающий в себе до пяти тысяч молящихся поразил меня своим душным, спёртым воздухом; повидимому он никогда не проветривается, и я удивляюсь, как люди могут оставаться в нём дольше пяти минут. За Цокчэн-дуканом, ближе к горам, красуется богатая кумирня с золотой кровлей и необыкновенными стенами глазированного кирпича¹, это — Алтын-сумэ-Цзу, хранящая, по преданию, под своим центральным золоченым субурганом прах Цзонхавы. Вдоль стен кумирни расставлены металлические и глиняные, вызолоченные и выкрашенные в краску бурханы, а над ними висят писанные золотисто-красные изображения тех же божеств. В библиотеке златоверхого храма, среди множества других книг, находится большой, шестнадцатитомный труд самого Цзонхавы, называемый Цзунг-бум и изданный на китайской бумаге, тибетского формата. Цзунг-бум — одно из главных сочинений реформатора, которое по своему релп-гиозногфилософскому содержанию, на тему «как достичь совершенства», можно сблизить лишь с «притчами Гаутама-Будды». Во время моего пребывания в Гумбуме молящихся всюду было очень много, а перед Алтын-сумэ теснилась целая толпа лам, ожидавших очереди, чтобы занять место на паперти для совершения растяжных поклонов. Здесь именно и видны углубления, сделанные в дереве руками и коленями молящихся. В непосредственной близости от Алтын-сумэ, рядом, стоит храм Чжюхын, известный большим золочёным изображением Цзонхавы, сидящим на престоле, посередине молитвенного помещения. Между прочим, следует упомянуть, что в Гумбуме нет ни одной кумирни и ни одного здания вообще, где бы не красовалось большое или малое изо- бражение реформатора буддизма; его бурханы, заключенные в га-у — ладанки или киотки, можно встретить на груди у каждого мокаха. Спускаясь несколько вниз по- краю оврага, наблюдатель видит два живописно расположенных храма Шабдэн-лхакан и Найчун-цзян-хан; в первом наиболее почитаемой святыней является дерево улан-цзан-дан, выросшее, по вере буддистов, на том месте, где были зарыты волосы Цзонхавы, остриженные при его посвящении в монахи. По другим версиям, здесь был зарыт послед Цзонхавы. Улан-цзан-дан — особый вид сирени , растёт посередине небольшого [в шесть-семь сажень ширины] двора и поднимается из клумбы, одетой снаружи кирпичной стенкой; по сторонам двора есть еще несколько таких же клумб с отсадками священного дерева. Монахи уверяют, что благочестивые люди, угодные будде видят на сочных свежих листьях этой сирени таинственные очертания божественных знаков; каждый листок считается поэтому драгоценной реликвией и обладает, по представлению паломников, целебными свойствами². Внимательно осматривая улан-цзаи-дан со всех сторон, я не нашел никаких знаков на листьях, но все же не мог противостоять своей научной любознательности, если так можно выразиться, и, сорвав маленькую веточку дерева Цзонхавы, бережно спрятал ее в записную книжку, для последующего! определения³. Мой поступок вызвал некоторый протест со стороны привратника, но сопровождавший меня сининский переводчик скоро успокоил бдительного ламу, передав ему от меня кусочек серебра. Во внутреннем помещении Щабдён-лхакан, кроме обычных бурха-нов, удивлённому взору посетителя представляются внушительные фигуры зверей или диких животных — тигра, леопарда, медведя, яманов, антилоп и другие. Исполненные довольно удачно, эти чучела пожертвованы местными тангутами как трофеи собственной охоты, Соседний храм Найчун-цзаы-хан, с тёмнокрасными стенами и золотыми ганчжирами на крыше, величественнее предыдущего. На этом храме красуется надпись из золотых китайских иероглифов: «величественная добродетель блестяще правит». Найчун-цзан-хан как-то особенно оттеняется рядом из восьми белых, как снег, субурганов. История основания этих надгробий такова. Стараясь расширить свои владения, китайцы Ганьсуйскои провинции начали посягать на исконные земли монастыря, но ламы ⁴ последнего, с восемью гэгэнам,и во главе, при поддержке кукунорских номадов, энергично отстаивали свои права на землю; в конце концов, в разбор этого спорного дела вмешалось китайское правительство, которому было доложено о якобы начавшемся бунте монахов. Богдохан командировал в Гумбум отряд войск под предводительством знаменитого по жестокости в те времена принца Нэн-гуи-вана. Прибыв в Гумбум, решительный и строгий принц начал расследование дела и, убедившись, что главными виновниками недоразумений являются восемь гэгэнов, потребовал их к себе и сказал им: «вы мудрецы гэгэны всё знаете — что было, что есть и что будет; скажите же мне, когда вы должны умереть?» Испуганные и понявшие свою тяжкую участь святители ответили: «завтра!» — «Нет, вы ошибаетесь!» грозно вскричал Нэн-гун-ван: «вы умрете сегодня»... и отдал приказ своим воинам тотчас отрубить им головы. Трупы гэгэнов подвергли сожжению, а на месте их казни ламы монастыря воздвигли «восемь субурганов, или надгробных памятников . В пристройке к храму Шабдэн-лхакан — в пристройке-балконе, так же, как и в Найчун-цзан-хане, стоят чучела джара (Nemorhoedus) ²и двух диких яков, имеющих весьма свирепый вид: головы могучих животных опущены вниз, хвосты наподобие султанов подняты кверху, и вся поза их указывает на готовность поднять на рога первого встречного. Визави главнейших святынь Гумбума³, на противоположном скате оврага, огорожен небольшой участок лесостепи, служащий местом для прогулок лам. По установленному исстари обычаю, здесь монахи часто испытывают друг друга в знании догматов буддийской религии и с этой целью устраивают публичные диспуты. Издали, подобные собрания производят довольно оригинальное впечатление: слышен громкий гул сотни молодых голосов, отвечающих нараспев на вопросы товарищей; иногда раздаются отдельные возгласы и дикие крики, не нарушающие в сущности общего порядка, но кажущиеся странными постороннему наблюдателю. Первый раз, когда мне пришлось невзначай подойти близко к саду диспутов, я был встревожен необычайным шумом и подумал, что с монахами случилось что-то неладное. Кроме больших и малых кумирен, в Гумбуме имеются еще почитаемые буддистами субурганы, из которых в одном, очень большом, сделан арычный проход, другие два — поменьше, известны под названием Чортэн-чжат и Иамжимын-цорчжэ; первый из них устроен в честь бодисатвы, дарующего жизнь — Аюши. Все постройки монастыря, так же как и кельи лам, содержатся в образцовом порядке; здания отличаются красотою и прочностью, в некоторых из них, как, например в большой кухне, замечаются даже попытки настоящего благоустройства; в очаг гигантской центральной печи вделано три настоящих медных котла, высотою до двух аршин и диаметром до трёх аршин каждый; топка соломою или мелким кустарником производится снизу. Таким образом, варка чая или, что то же самое, варка пищи на всю братию главнейшего храма или просто для паломников совершается при наименьшей затрате энергии... Общей опрятности Гумбума в значительной степени способствует горный рельеф местности, дающий возможность всем нечистотам, смываемым дождевыми водами, стекать в одно общее русло-овраг и уноситься далеко, к подножью гор. Особую уютность и привлекательность придают обители древесные насаждения, лужайки и цветники, разведенные на каждом свободном участке наиболее трудолюбивыми ламами. В Гумбуме находится шестьдесят три гэгэна, ведающих всеми ламами, обще© количество которых простирается до трех тысяч пятисот человек , причём племенной состав их определяется тремя национальностями — монгольской, тангутской и тибетской. Высшим лицом в управлении является ачжя-гэгэн; в помощь ему из представительнейших и разумнейших членов общины выбираются два лица — секретарь и ведающий светскими делами «гэцкуй». Исполнительная власть и все сношения со светским начальством находятся в руках трёх чиновников¹: да-ламы, сан-ламы и эмчи-ламы. Представители светской власти — три чиновника и гэцкуй заседают в особом здании «Управлении монастыря», или, по-местному, «Рчжива», расположенном на набережной, ближе к нижнему концу оврага. Наблюдающий за благочинием обители гэцкуй раза два в месяц делает обход всех улиц и наводит порядок; ему сопутствуют обыкновенно ассистенты, имеющие в руках четырёхгранные расписные трости, которыми они очень умело действуют, прогуливая их по спинам, плечам и рукам провинившихся лам. Кроме того, во многих храмах, подле дверей, для острастки гумбумской братии, развешиваются нагайки, состоящие из солидного чёрного кожаного ремня, прикреплённого к деревянной рукоятке; возможно, что один вид этих внушительных плетей влияет на юношей воспитательным образом. Во всяком случае, можно сказать, что гумбумские ламы ведут правильный и строгий образ жизни, поддаваясь соблазну лишь в редких случаях. Одним из источников всяких искушений является соседняя, расположенная в ста саженях внизу, неопрятная и густонаселенная китайская слободка — «Ло-сэр», куда ламам запрещено ходить, но где их иногда можно встретить в веселой компании. Ежедневные отправления церковных служб и разных учений производятся в Гумбуме с удивительной точностью — во всем видно строгое соблюдение известного порядка, поддерживаемого твердой рукой властного начальника.

Версия для печати

Меню

Информация

ГОРОД СИНИН И СОСЕДНИЙ МОНАСТЫРЬ ГУМБУМ