ЧЕРЕЗ СИПИН В ГУЙ-ДУЙ

Монголия и амдо и мертвый город хара-хото > КУКУ-НОР И АМДО > ЧЕРЕЗ СИПИН В ГУЙ-ДУЙ

Обратное следование в ₍ Синий. — День в Донгэре. — Встреча с Я. Я. Напалковым. — Получение почты. — Впечатление китайцев о нашем плавании по Куку-нору. — Отъезд геолога экспедиции на родину. — Движение экспедиции на юг — в Гуй-дуй. — Перевал Лачжи-лин. — Ущелье речки Га-жа. —- Долина Хуан-х$ и переправа через эту реку. — Оазис Гуй-дуй; его обитатели. Итак, наш караван, вытянувшись длинной вереницей, двинулся к востоку. Теперь кочевники встречали экспедицию с особым уважением и любопытством, расспрашивая подробно о нашем плавании на остров Куй-су, и внимательно прислушивались к рассказу об отшельниках-ламах, живущих в одиночестве среди бушующего «моря»; тангуты улыбались, с изумлением кивали головами и поднимали кверху большие пальцы рук в виде особой похвалы нашему мужеству... Приближалась осень... Тихими прозрачными ночами мороз достигал уже — 6 ° С, так что к утру земная поверхность серебрилась инеем, а полотно палатки покрывалось ледяной коркой. Температура воды в озере оставалась еще сравнительно высокой: в 1 час дня отсчёты термометра давали около двенадцати градусов тепла. Зачуяв приближение холодной поры, пернатые странники потянули к югу. Мы ежедневно видели в пролётном порядке большие стаи серых журавлей, гусей и уток. Показывались также и высокодолинные черно-шейные журавли (Grus nigrlcollis), равно Gallinago gallinago, Totanus calidris и другие более мелкие кулички и некоторые нежные формы из прочих отрядов; все одинаково стремились в далекие теплые края. Утром, в восемь с четвертью часов десятого сентября, мы наблюдали довольно оригинальное явление: над северо-восточными горами, ниспадавшими к Куку-нору и убелёнными в верхнем поясе снежным покровом, стояла густая туча; от неё обрывалась однообразно-серая дымчатая завеса, по фону которой спускалась лента более густой и темной окраски, резко выделяясь на сером небе; временами эта лента видоизменяла свои очертания, а минуты через три исчезла совершенно. В урочище Цунгу-джэра¹, как и в предыдущий путь, экспедиция остановилась биваком, но в прозрачной речонке мы уже не нашли никакой жизни. Напрасно мои спутники забрасывали сети — рыбы не было, она ушла в глубь озера... Надвигавшаяся суровая пора незаметным образом накладывала на окружающую природу свою тяжёлую угрюмую печать. Проходя по тем местам, где летом росли буйные травы, склонявшие свои головки под дыханием ветерка, мы не узнали степи. Корма были основательно вытравлены: везде пестрели стада баранов, яков, табуны лошадей и тёмные «банаги» туземцев, довершавшие картину большого тангутского стойбища. Поднимаясь к перевалу Шара-хотул, экспедиция вскоре оставила за собою речки Ргмьш-чю, правый приток Куку-рачю и развалины китайских ямуыей и ямпаней — управлений и цитаделей, некогда служивших средоточием представительства китайской власти. В одной из горных «падей», над которой вились грифы и бородачи-ягнятники, я неожиданно заглядел лисицу. После выстрела из винтовки зверь свернулся в клубок, однако, заслышав топот копыт скакавшего казака, он собрал последние силы, дополз до ближайшей норы и бесследно скрылся в ее глубине. С вершины Шара-хотул мы последний раз с большою грустью оглянулись на далёкий голубой Куку-нор и седовласый Сэр-чим... Впереди простирался знакомый горный ландшафт, а дальше залегали аккуратные прямоугольные участки хлебных полей. Узнав от туземцев, что в вершине ближайшего бокового ущелья находятся залежи каменного угля, я предложил геологу экспедиции заняться исследованием означенного места, с тем чтобы вновь присоединиться к главному каравану в Синине. А. А. Чернов так и сделал. По мере спуска в долину Донгэра температура воздуха ощутительно повышалась, дожди прекратились и наступила сухая, ясная осенняя пора. Листва иа деревьях пожелтела и осыпалась. Пролётные птицы попрежнему развлекали нас: вверх по долине, навстречу нам, неслись одна за другою необыкновенно многочисленные стаи журавлей; их оригинальные голоса доносились до нашего слуха со страшной высоты, в виде странного мелодичного свиста, характер и причину которого сразу трудно было определить. В солнечные дни на припеке всё чаще показывались различные насекомые, воздух иногда был полон их жужжанием, а однажды вблизи Синина на кустах тальника я нашёл даже целый рой ос, державших себя, правда, крайне апатично. В Донгэре мы пробыли всего один день и шестнадцатого сентября уже вступили в Синин², где нас встретил капитал Напалков, успешно совершивший экскурсию в провинцию Гань-су. Разъезд П. Я. Напалкова охватил своим маршрутом больший район, нежели тот, который предполагался вначале; кроме того, самый маршрут удачно расположен по отношению к местам, исследованным нашими предшественниками. Таким образом моему помощнику удалось посетить совершенно неведомый угол Гань-су и впервые поставить на карту названия девяти новых городов . Получив два пакета почты, мы прежде всего занялись чтением писем; как всегда, дорогие вести с родины принесли одним радостные новости, другим печальные. Наш А. А. Чернов был крайне удручён сообщениями из дома и настолько расстроился, что счёл своё дальнейшее пребывание в экспедиции невозможным и официально заявил мне о необходимости вернуться в Россию... Я, конечно, не счёл себя вправе удерживать сотрудника в экспедиции против его воли и тотчас приступил к снаряжению обстоятельного транспорта в Алаша; решено было, что геолог возьмёт с собою часть коллекций и весь лишний груз, в количестве семи вьюков. Синински© власти приняли экспедицию отменно ласково и любезно; нам отвели отличный дом, расположенный в самом центре города. Молва о нашем плавании по Куку-нору и работах на этом озере, сведения о миролюбивом отношении туземцев, быстро облетели Синин и породили много толков и рассуждений. Всех особенно изумляло, что из нас никто не утонул. Цин-цай и прочие чиновники Синина при встрече с нами исключительно говорили о нашем плавании по Куку-нору, о посещении острова, и все они с большим интересом рассматривали лодку в собранном и разобранном видах, даже пробовали садиться в нее и просили показать Чернова и Четыркина их руки, на которых всё еще сохранялись основательные мозоли. В конце концов, цин-цай сказал: «Вы, русские, первые плавали по Куку-нору, первые сказали нам о глубине Цин-хая и первые иностранцы, посетившие остров Куйсу или Хай-синь-шень; обо Есём этом я непременно сообщу в Пекин». Чтобы не ослаблять прекрасных отношений и того хорошего впечатления, которое я получал после каждого нового свидания с синин-скими властями, я счёл излишним напоминать прежние уверения цин-цая о том, что в Куку-норе тонут не только камни, но и дерево, это было само собою очевидно... Дни пребывания в Синине проходили незаметно.- снаряжение каравана геолога экспедиции, с одной стороны, сортировка и упаковка коллекций — с другой, постоянные визиты сановных китайцев и посещение торговцев — всё это делало жизнь крайне разнообразной и утомительней. Услужливые коммерсанты приносили на бивак бурханы, различные этнографические предметы и однажды предложили нам даже живую дикую кошку, приобщённую впоследствии к нашему естественнонаучному собранию. Среди всех этих занятий мало приходилось быть наедине с своими мыслями, мало оставалось времени для вдумчивой планировки последнего заключительного периода экспедиции. Далёкая богатая Сычуань сильно манила, тянула к себе душу исследователя живой роскошной природой, но вместе с тем желание повидаться с далай-ламой, приезда которого ожидали в Гумбуме, задерживало меня в районе этого монастыря... Двадцать седьмого сентября из Синина выступил алашанский верблюжий караван во¹ главе с геологом Черновым; в помощь моему сотруднику были даны двое казаков — Бадмажапов и Содбоев; первому вменялось в обязанность возвратиться в экспедицию из Алаша-ямуня, второму приказано проводить Чернова до Урги, а затем находиться при складе в Алаша... Главный ж© караваи, состоявший из мулов , отлично приспособленных для движения в горах, покинул резиденцию цин-цая тридцатого сентября и успешно зашагал в юго-юго-западном направлении. Дорога постепенно поднималась, следуя среди хлебных полей и селений; переночевав в разорённой дунганами деревне Шин-джун, начавшей заселяться дунгано-далдами, мы выступили с первыми лучами солнца, красиво позолотившего высокие, укрытые снегом вершины протянувшегося на юге хребта. Этот альпийский хребет, поперечно лежавший на пути экспедиции, вздымался ровной зубчатой пилообразной стеною, обнажая скалистые утёсы, богато развитые как в верхнем, так и в среднем и нижнем поясах. Оба склона горного массива одинаково труднодоступны, только с северной стороны движение затрудняется, кроме крутизны, еще обледенением и глубоким снеговым покровом, тогда как на южном склоне тропинки каменисты и сухи; на южном склоне снег совершенно отсутствовал. Вскоре местность заволновалась луговыми складками, сбегавшими от подножья гор. Прежде чем вступить в русло речки, катившей свои воды по ущелью прямо с перевала Лачжи-лин, мы сделали остановку в месте соединения трех дорог — гумбумсюой, гуйдуйекой и сининскои...²По мере приближения к перевалу ущелье суживалось, становилось круче и каменистее; рокот речки усиливался. Впереди и позади нас, змееобразно извиваясь, двигались почти сплошной лентой паломники-буддисты, спешившие в Гумбум на праздник. Молодые тангуты собирались весёлыми пестрыми группами и оживлённо болтали, перегоняя степенных, хмурых стариков, угрюмо перебиравших чётки с неизменной молитвой «ом-ма-ни-па-дмэ-хум» на устах. Все эти лихие туземные всадники с любопытством и завистью взглядывали на нас, провожая хищным взором отличное вооружение участников экспедиции. Перевал Лачжи-лин расположен на высоте 11550 футов [3 520 м] над уровнем моря. К северу и югу сбегают крутые ущелья и лога, укрытые ковром луговых пастбищ; еще ниже— на дне долин темнеют густые заросли облепихи (Hippophae rharnnoides) и других кустарников, дающих приют многочисленному пернатому населению; там обитают фазаны Штрауха, сифанские куропатки, крикливые Pterorrhinus davidi, Trochalopteron ellioti, рыжегорлые дрозды, большие и маленькие — изяшные синички (Leptopoecile sophiae), краснохвостки рыжебрюхие, дятлы, водяные оляпки и немногие другие. В верхнем поясе гор высоко в синеве неба можно почти постоянно видеть грифов, бородатых ягнятников и изредка царственного хищника — орла-беркута, гордо проносящегося вдоль самых главных вершин. Из зверей в горах наблюдались лишь лисицы, зайцы и самые мелкие грызуны. По обе стороны хребта мы встретили особые пикеты, состоявшие из десяти человек милиционеров, обязанных сопровождать проезжих чиновников, казённые транспорты и корреспонденцию, при случае эти же разъезды преследуют воров и разбойников, промышляющих кое-где в наиболее диких участках гор. С вершины перевала Лачжи-лин, благодаря прозрачности воздуха, открывалась далекая панорама к югу... В этом направлении залегал сплошной лабиринт гор, изборождённых ущельями и долинами рек и речек. Самые отдаленные горные цепи синели и сливались с небесным сводом... Приблизительно на половинном расстоянии охваченного взором пространства горы понижались и словно проваливались в пропасть, образуя поперечную трещину, там и сям зиявшую тёмной синевой — это гигантское углубление Жёлтой реки, проложившей себе в лёссовых толщах извилистое ложе. Лёссовые толщи проникают языками в глубь горных ущелий и часто стоят в виде глубоких мрачных коридоров, по которым в период летних дождей стремительно бурлят мутные потоки. Несмотря на страшную крутизну полуденного склона, в особенности в самом верхнем поясе гор, мы всё же довольно успешно подвигались вниз. По мере спуска в средний пояс хребта местность все более и более оживлялась тангутским земледельческим населением. Следуя вдоль по течению прозрачной звонкой речки Га-жа, впадающей непосредственно слева в Хуан-хэ_; мы отметили довольно большое количество мельниц, теснившихся по дну ущелья, тогда как по высоким террасам справа и слева красовались буддийские монастыри, блестя яркой белизною стен и золочёными украшениями кровель. Неподалеку от селения Чан-ху, где мы ночевали, отрадно зеленеют участки елового леса, лепящегося по страшной крутизне. Судя по расспросным сведениям, в этих лесах водятся лисицы, волки, зайцы и кабарга, а из промысловых птиц — красные и голубые фазаны. 2 октября наш караван оставил окрестности Чан-ху еще в темноте, не дожидаясь восхода солнца; всем нам одинаково хотелось в один переход осилить оставшиеся 40 верст до Гуй-дуя. Желанный оазис, зимний приют экспедиции, долгое время не открывался нашим нетерпеливым взорам, скрываясь за обступившими его высотами. Только выйдя в долину Жёлтой реки, мы увидели протянувшийся по правому берегу к западу-юго-западу сплошной золотистый тополевый лес, прятавший под своей сенью серо-жёлтые глинобитные жилища гуйдуйских обитателей. Усталые, мы поспешили расположиться биваком на укромной и кажется единственной свободной луговой площадке, по соседству с холмом, его пещерно-лёссовым жилищем бедняков китайцев. Вблизи Гуй-дуя Хуан-хэ имеет довольно быстрое течение и, не вмещаясь в главном глубоком песчано-галечном¹ змееобразном русле, разбивается на несколько северных рукавов, поверхность воды у которых в местах бродов касалась живота лошади. Прозрачная осенняя вода в реке сохраняла сравнительно высокую температуру: 13 ^С , да и в согретом ярким солнцем воздухе всё еще попадались на глаза бабочки, мухи и жуки; лишь опавшая пожелтелая листва с деревьев да пролетные птицы — коршуны, дрозды и другие, говорили о надвигающихся холодах... Утром следующего дня мы наблюдали плоскоголовую ящерицу, лягушек, а несколько позднее отметили белую цаплю. Чепура почти беззвучно, украдкою пронеслась над лагерем, отливая яркой белизной на угрюмом фоне помертвевших горных скатов. Переправа через Хуан-хэ совершается на довольно больших плоскодонных ладьях. Вблизи переправы теснилась оживлённая толпа народа: едва приставшая « берегу, ладья быстро опоражнивалась — из неё наперегонки выскакивали кони, мулы, люди; раздавались веселые крики, визг, ругательства. Тут же среди толкотни неизменно сновали торговцы грушами и разным хламом. Тин-гуань озаботился предоставлением экспедиции всех удобств при переправе. Наш многочисленный багаж без особого труда был погружен на самую вместительную ладыо и в два приёма переправлен на правый берег. В месте переправы Хуан-хэ имеет широкое, до полуверсты, галечное русло, хотя основной фарватер реки едва ли превышает сто пятьдесят сажен (300 м). Общее направление долины, как уже и указывалось выше, восточно-западное с большим или меньшим уклонением к северу или югу. Освободившись от причала, ладья обыкновенно отдавалась воле течения и быстро неслась вниз по реке, но, следуя излучине, в то же самое время постепенно приближалась к противоположному берегу; перевозчики при этом усиленно работали гигантскими вёслами, заменяющими руль и, несмотря на смех, шутки и песни, всегда успевали в нужный момент пристать к твёрдой земле и ловко закрепить ладью к устоям солидными канатами. На правом берегу экспедицию встретили чиновники города, проводившие нас до предназначенного путешественникам места стоянки — храма Вю-цзы-мяо. Вначале нам предложили остановиться внутри города, но я уклонился от такого рода расквартирования экспедиции и предпочёл избрать изолированный китайский храм, красиво расположенный на высотах, окаймляющих оазис с юга. Отсюда можно было любоваться Гуй-дуем, прелестным осенним расцветом листвы его садов и прилежащими горами, разорванными могучей рекою Хуан-хэ. Листопад значительно усилился, и светлая лента реки выделялась особенно резко. По утрам и вечерам но дорогам оазиса и в окрестных лощинах мы замечали движение каких-то фигур, бродивших из стороны в сторону. В бинокль хорошо было видно, что это женщины² согнувшись аккуратно подбирали в особые мешки опавшие листья и навоз животных, служившие им топливом. Длинная нить тангутских караванов, проходящих через оазис, почти не прекращалась, так как здесь скрещивались пути в Лавран, Рачжагомба и Синив.... Оазис Гуй-дуй лежит «а высоте 7 440 футов [2 268 м] над уровнем моря и состоит из- маленького уездного города Гуй-дэ-тина, обнесенного крепостною стеною, и нескольких сот фанз с лугами, пашнями и садами, рассыпанными по берегам двух речек: западной — Дун-че-гоу³ ч восточной — Лан-дю-гоу ⁴, впадающих в Хуан-хэ справа ⁵. Между реч- ками, разделяющими оазис на три части — восточную, среднюю и западную, причём первая и последняя узкими длинными лентами убегают в глубь ущелий — залегает горная гряда, протянувшаяся с юга на север и увенчанная на своей оконечности, в двух верстах от города, большим храмом и пагодой, расположенной на соседней с храмом командующей вершине . Построенные около трёхсот лет тому назад город Гуй-дуй и его крепостные стены со стороны дунган подверглись разрушению и были в своё время отделаны заново. К сожалению, о первоначальном Гуй-дуе, интересном в историческом отношении, не сохранилось даже достоверного письменного источника, так как, по словам китайцев, все имеющиеся описания сильно прикрашены. В настоящее время общее число жителей в Гуй-дуе достигает девяти с половиной — десяти тысяч душ, из них три четверти приходится на коренное китайское население и только одна четверть — на хара-таигутов. После своего восстания дунгане здесь не селятся; только две дунганские семьи остались жить в городе попрежнему. За крепостными стенами, вблизи ямуня, скрываются лишь немногие китайские купцы и ремесленники, главный же базар сосредоточен вне города и составляет несколько улиц, заполненных китайскими глинобитными фанзами-лавками. За право торговли купцы вносят в ямунь семь-восемь лан серебра ежегодно; торговцы средней руки платят лишь один—три лапа, а за «лотки» не взимается никакой платы; в лавках держат преимущественно хлеб, чай, материи и прочие предметы первой необходимости. Все перечисленные товары обмениваются на сырьё (шерсть, кожи, овчины, масло, скот), доставляемое номадами, с коих тоже взимается за право пребывания в городе семьдесят чох с головы животного. В некотором расстоянии от города, ближе к горам, живут китайцы и оседлые тангуты, занимающиеся огородничеством, хлебопашеством и скотоводством. На огородах разводят преимущественно лук, редьку, мо>рковь, капусту, горох, бобы, картофель, а также огурцы, дыни и арбузы. На полях возделываются: ячмень (двух сортов), пшеница, крупный и мелкий горох, просо, мак и пр. В Гуй-дуе земля расценивается очень дорого: так называемая «му» или одна шестнадцатая часть десятины стоит около десяти—двадцати лан серебра; кроме того, с каждой «му» полагается еще вносить в ямунь меру ² зерна или точнее: с двух «му» — десять-одиннадцать фунтов зерна. Богатые китайцы располагают участками в сто двадцать «му», землевладельцы средней руки довольствуются восемьюдесятью «му»³, а бедняки — восьмью или десятью «му». Китайцы вообще любят землю⁴ и возделывают её с заботой и усердием, собирая средний урожай сам-иосемь и больше. Первый пахарь на «сухих» полях в Гуй-дуе появляется седьмого — девятого февраля, а недели через две он уже обрабатывает землю, с осени «напоенную влагою». Система оросительных каналов у китайцев доведена до совершенства. Вдоль этих каналов красуются тополи (Populus Przewalskil и P. Simoni), реже встречаются заросли хармыка, тальника или ивы (Salix babilonica) и облепихи, к которым в долине Хуан-хэ, выше оазиса, примешиваются кусты барбариса (Berberis caroli), а ниже — порядочные деревца тамарикса (Tamarix Pallasi). В самом оазисе, по садам, нередка сирень Syringa pubescens var. tibetica и шиповник или дакая роза (Rosa) \ По берегам быстрых прозрачных речек, омывающих оазис, всюду виднеются ряды мелышц, образцово работающих. Из фруктовых деревьев в Гуй-дуе больше всего славятся груши (трех сортов), приносящие отличные плоды, в свою очередь также подразделяющиеся на сорта, а именно: тьян-ли — крепкие, сахаристые, несколько тяжёлые для желудка груши; дунго-ли — идущие больше в мороженом виде, и, наконец, самые сладкие и сочные груши, известные под названием вуар-ли. Грушевые деревья имеются почти около каждой фанзы; состоятельные китайцы исчисляют свой доход в тридцать пять лан², средние обыватели — на половину меньше, а бедняки получают лишь одну четверть или даже одну пятую того, что имеют крестьяне средней руки. Груши так же, как и прочие фрукты — абрикосы и черешни, сбываются в Синине, Гумбуме и даже в Лань-чжоу-фу, где они, как говорят, в цене. Та часть населения Гуй-дуя, которая занимается скотоводством, разводит, главным образом, рогатый скот, баранов, яманов, ослов, мулов и лошадей; в городе многие обитатели имеют свиней, а куры составляют необходимое достояние каждого поселянина. Гуйдуйские китайцы—народ скорее угрюмый, нежели веселый; пение можно услышать лишь изредка, да и то на устах молодёжи, распевающей иногда по вечерам только для того, чтобы нарушить жуткую окружающую их тишину и заглушить собственный малодушный страх; так, по крайней мере, мне поясняли старые китайцы. Мужчины большею частью крайне ленивы, медлительны и апатичны, а женщины, наоборот, чрезвычайно трудолюбивы и успешно исполняют все домашние и полевые работы; осеннею порою нам пришлось наблюдать женщин, сотнями занятых, помимо сбора сухих листьев, еще и кропотливым трудом по орошению пашен. Походка представительниц прекрасного пола легкая и грациозная; при встрече они держат себя очень приветливо и непрочь поболтать с посторонними... Китаянки не лишены известной доли гордости; среди них довольно обыкновенны случаи самоубийств ³, являющихся следствием стыда или какой-нибудь горькой обиды. Та<к, например, однажды в Гуй-дуе произошел следующий случай: молоденькая женщина, только недавно вышедшая замуж, проходила как-то летом вдоль поля, засеянного бобами; искусившись аппетитными овощами и не видя кругом ни одной живой души, она набрала их целую корзиночку и отправилась домой. В этот момент за её спиной раздался грозный окрик мужчины, который, выбранив несчастную за воровство, ударил ее по- лицу. Вернувшись к мужу, бедная женщина выбросила злосчастные бобы и, не показываясь никому на глаза, бесследно исчезла. Говорят, что с горькой печали она окончила жизнь в водах быстрой Хуан-хэ. Одежда местных китайцев очень скромна и в ней преобладает национальный синий цвет. Китаянки носят обычные тёмные штаны (щеголихи делают их фиолетовыми) и короткую красную курму, шитую на вате и отороченную пестрой тесьмой. Поверх красной курмы нередко одевается еще тонкий длинный синий халат, а в холодное время года — и чёрные широкие невыразимые. Женская обувь почти ничем не отличается от мужской, так как в Гуй-дуе китаянки не уродуют своих ног; лишь некоторые, особенно кокетливые дамы, подбивают к обыкновенной туфле еще второстепенную маленькую подошву, которая оставляет на земле еле заметный, словно детский, изящный след... Это делается с целью создать эмблему прежней маленькой ножки или так называемой «золотой лилии» (⁶⁷)... Живя в непосредственной близости с тангутами, гуйдуйские китайцы часто вступают с ними в кровное родство и с детства изучают тангутский язык; кроме того, в большинстве случаев они исповедуют буддийскую религию: Во время нашего пребывания в Вю-цзы-мяо я лично имел случай не один раз убедиться в том, с каким благоговением китайцы подходят к буддийским святыням. Своих покойников местные обитатели хоронят на полях по углам, где впоследствии произрастает колючий кустарник — хармык. Тангуты, с своей стороны, знают почти исключительно только свой родной язык; они управляются особым гуйдуйским старшиною-тангутом чан-ху, имеющим четырех помощников — бэй-ху. Кроме земледелия и скотоводства тангуты занимаются еще извозом, считающимся у них особой повинностью .

Версия для печати

Меню

Информация

ЧЕРЕЗ СИПИН В ГУЙ-ДУЙ